Хуан Гойтисоло - Особые приметы

— Ваши документы, пожалуйста.

Долорес ушла спать, а бутылка фефиньянеса пуста. Ветер, проносясь, свистит в ветвях эквалиптов. Ты привстаешь и снова ставишь на проигрыватель «Kinder-Totenlieder».

В пять часов утра по случаю открытия Ярмарки при участии

ваши документы

оркестра, а также великанов и

с чьего разрешения вы проживаете за границей

ряженых

когда последний раз были в Испании

21 числа в 7 часов утра «Праздничная зоря» в исполнении

с какого года живете в Париже

оркестра

с какой целью приехали в этот город

в пять часов вечера народное гулянье на Ярмарочной площади

эта кинокамера ваша ответьте почему как только приехали вы сразу же связались с

в 8 часов вечера концерт оркестра в павильоне на площади

вы утверждаете что снимали только энсьерро тогда что вы делали на шоссе ведущем в Ла-Грайю и зачем вы останавливались на том месте где

в 11 ночное гулянье

люди заслуживающие полного доверия слышали как вы разговаривали с Артуро о республике и о гражданской войне разве вы не знаете что это за птица вы не заставите меня поверить в то что этот тип взятый на заметку местной полицией за свое недоброжелательство…

22 числа в 7 часов утра оркестр пройдет по главным улицам города и исполнит «Веселую зорю»

мы следим за каждым вашим шагом с того момента как вы приехали в город и точно знаем с кем вы встречались а также откуда

в 10 часов торжественная служба и церковная процессия

не можете ли вы объяснить что за интерес вам встречаться с человеком у которого на совести…

в честь Иисуса Утешителя

есть ли у вас разрешение снимать кинокамерой мы не знаем ни что вы снимали ни с какими целями и пока высшие власти не разберутся мы считаем себя обязанными

Иисуса Утешителя

забрать у вас камеру и пленки

Утешителя

если хотите вы можете продолжать путешествие с условием что явитесь в полицию

У-те-ши-те-ля

когда власти сочтут нужным.

Антонио ушел к себе. Ты спустился в сад. Дождь перестал, и звезды проступали из хаоса ночи, сверкая в темноте, точно горящие угли. Казалось, ветер раздувает их и начищает до блеска. Эвкалипты сушили на ветру свои легкие листья. Свежий воздух прояснил мысли.

Несколько минут ты стоял, облокотившись на перила балкона. Вдали, на горизонте, небо сливалось с морем. Последние огоньки в деревне гасли один за другим. Нетронутая тишина укрыла спящие окрестности. Единственный, кто не спал во всей округе, — это ты: ты бодрствовал, вспоминал, воображал, бредил.

Автомобильные фары метут по брусчатой мостовой и взмахом освещают людей из ИФА [38] ИФА — Иберийская федерация анархистов. , которые с револьверами и винтовками стоят посреди дороги.

— Стой! Руки вверх!

Старенький «форд» резко тормозит всего в нескольких метрах от патруля. Фонарики высвечивают ошарашенное лицо шофера. Рядом с ним щурится пожилой человек.

— Почему не остановились сразу?

— Мы вас не видели, — бормочет шофер.

— Выходите. Живо. Документы.

Шофер опускает правую руку и сует ее в карман брюк. Начальник патруля, не проронив ни слова, бьет его рукояткой револьвера. От неожиданности и резкой боли шофер чуть не падает.

— Смирно, понял?

Начальник берет у обоих бумажники, достает из них документы и показывает их парню в фартуке.

— Что там написано?

— Лукас Мендиола Орбанеха…

— Профессия?

— Биржевой маклер.

Парень читает по складам, как школьник. Один из них тем временем осматривает машину внутри и трудится над ручкою багажника.

— Эй, смотри-ка, — говорит он. — Там что-то шевелится.

Остальные из патруля подходят посмотреть. Двое с поднятыми руками дрожат, как осиновый лист.

— Что за черт у вас там?

— Лягушки.

— Получай, сволочь, буржуй.

Пуля попадает в грудь, прямо в сердце. Дядя Лукас рухнул, как тряпичная кукла, с выражением безграничного удивления на лице.

Его товарищ падает на колени рядом. Щеки его дергаются от ужаса.

— Не убивайте меня, ради бога. Клянусь вам, это правда.

Один из патрульных выбрасывает мешок на землю и рывком развязывает его. В насмешливом свете фонариков дюжины и дюжины лягушек выпрыгивают из мешка и с тупым, нелепым проворством скачут по еще теплому дядиному телу, по запятнанному кровью шоссе.

Сколько раз еще при жизни матери, когда под сенью эвкалиптов собирался семейный совет, ты слышал рассказ о печальной кончине дядюшки Лукаса, жертве собственного неуемного обжорства и гастрономических причуд, кончине, приключившейся в тот самый день, именно в тот самый день, — о, какая поразительная историческая интуиция в вашем роду! — когда народ в ответ на мятеж генерала Годеда штурмовал полицейское управление и неудачливый генерал был арестован. А ты сам, чудом спасенный благодаря энергии и отваге горстки людей, решивших воспрепятствовать «советизации Испании», над которой нависла международная жидо-масонская угроза, ты слушал, дрожа от страха, рассказы об убийствах, поджогах, пытках и о Чека. Пепе Солер, толстый мужчина за пятьдесят, свидетель преступления, в который раз пересказывал в лицах сцену, окончившуюся смертью дяди, а тетушка Мерседес, не отрываясь от чулка, который она вязала для опекаемых миссионерами негритят, сокрушаясь, припоминала историю внезапного исчезновения кузена Серхио. Чистейшая прихоть — одетый с иголочки, в мягкой шляпе и шелковом галстуке, настоящий денди — он вздумал прогуливаться у всех на виду в те времена, когда красное знамя и черный флаг анархистов развевались на балконах, трепетали на кузовах такси, украшали фасады больших домов, а мстительные мужчины и молодые парни, неизвестно откуда взявшиеся, спесиво расхаживали в красных платках на шее, с самодельными патронташами на поясе, в разноцветных костюмах милисиано.