Хуан Гойтисоло - Особые приметы

— А что с ним было дальше? — спросила она.

— Я слышал, — тебе показалось, что отвечаешь не ты, а кто-то другой, — я слышал, будто ему удалось поступить на текстильную фабрику и он остался в Таррасе.

— А его сын? Помнишь, он приходил к нам брать книги?

В твоей памяти возникает его грубоватое толстогубое лицо с густыми бровями; он сидит, облокотясь на стол, в твоей мансарде на улице Вьей-дю-Тампль и, уставившись на носки башмаков, пересказывает историю своего отца.

— Разве я тебе не говорил?

Долорес смотрит на тебя вопросительно; пряди красивых волос, упавшие на лоб, подчеркивают выразительность ее взгляда.

— Нет.

— Он вернулся в Испанию и почти сразу попался.

И снова встает перед тобой его лицо, спокойное, серьезное. Когда он пришел прощаться и ты в последний раз пожал ему руку, тоже были сумерки, такой же, как сейчас, белесый, неверный свет.

— Попался?

— Его задержали с литературой.

На крышу у самого края уселся дрозд. В ту же минуту на террасу вышла со стаканом воды и каплями дочка арендаторов.

— А где он теперь?

— В тюрьме.

У тебя вдруг застучало в висках, а слева в груди, где-то в самой глубине, запульсировала ноющая, тупая боль.

— Сколько ему дали?

— Не знаю.

Лениво падали капли в стакан с водой, а лицо мальчика, вопреки твоим стараниям, не выходило у тебя из памяти — оно стояло перед тобой упорно, неотступно, как немой укор.

— Кто тебе это рассказал? — Долорес поднялась с качалки и изящным движением руки протянула тебе стакан.

— Антонио.

Вечер медленно погружался во тьму. И ты докончил:

— Его выбрали профсоюзным связным, и при первой же облаве он был арестован.

Куба понятие отложившееся в твоей памяти напластованиями разных эпох оно уходит корнями куда-то вглубь чуть ли не в историю твоего внутриутробного развития а верхний слой его события сегодняшнего дня включает твой собственный живой опыт но также и предания слышанные когда-то в детстве и ты оперируя скудными запасами фактов и материалов имеющихся у тебя в распоряжении пытаешься провести черту между семейными мифами твоих детских лет и бурной революционной действительностью нынешней Кубы молодой страны гордо распрямившей спину чтобы на глазах у всего мира бросить дерзкий вызов самой жестокой и могущественной из великих держав

пробиться к свету сквозь темные туннели своего внутреннего мира дело не легкое и ты продвигаешься вперед на ощупь восхищенно вслушиваясь в первые аккорды «Реквиема» ты направляешься в кабинет берешь наугад пачку писем адресованных твоему прадеду и переплетенный номер давным-давно закрывшейся «Испано-американской иллюстрации»

Долорес спит утомленная треволнениями дня

зная что ни ты ей ни она тебе уже ничего больше не можете дать и ничем не в силах помочь

что вера в крепость духовных уз была всего лишь самообманом и что смерти нет дела до вашей любви

смерть отнимет у вас все

у нее и у тебя

непоправимо одинокий ты откупориваешь бутылку кларета выпиваешь рюмку потом другую

выходишь в сад весь белый от лунного света и тихо идешь к беседке

единственное живое существо в этом сонном уголке испанской сонной земли

ничто больше не связывает тебя с сообществом твоих близких ты наконец свободен от тяготившего тебя всю жизнь бремени

тебе тридцать два года и ты только сейчас родился ты восстал из мертвых как Лазарь

корневая связь перерублена пуповина отрезана

мореплаватель без компаса и путеводной звезды

засмоленная бутылка брошенная в море на волю волн она уплыла от родного берега

но у нее нет адресата

в нее не вложено никакого известия

ночь и Моцарт

Ты возвращаешься на галерею выпиваешь еще рюмку вина и ложишься на диван

Куба осаждает твою память и ты не в силах отогнать неотступное

теперь можно было бы покончить со всем и ты навсегда избавился бы от своего прошлого

но что-то цепкое неодолимое гнездящееся в тебе самом удерживает тебя

гонит прочь мысль о самоуничтожении придает тебе новые силы ободряет подстегивает

воскрешает угаснувшую волю к жизни

ты должен стать памятью того что было

властная

непререкаемая

почти исступленная

разгорается в тебе

жажда свидетельствовать

Однажды в Париже, беседуя с друзьями Альваро, Долорес сказала: города он оценивает в зависимости от наличия в них баров и злачных мест.

— Любопытная разновидность революционера, — смеялась Долорес. — В его представлении социальный прогресс и ночная жизнь связаны так тесно, что он их отождествляет. По его понятиям, Париж, Амстердам, Гамбург — города замечательные, передовые. А Женева, Милан и Франкфурт — мрачные, реакционные.