Роберт Ирвин - Ложа чернокнижников

Что случилось в западном крыле? Что могло случиться в западном крыле? Порывы ветра, налетающие с запада, бьются о стены и окна дома, требуя, чтобы их впустили. Отказать ветру нельзя. Он все равно найдет лазейку. Всегда находит. Разве дом — не символ человеческого сознания и его необходимости мечтать? Когда человек мечтает, он подобен человеку, который сидит скрючившись у себя в голове и вкушает мирских наслаждений, лелеет мечты о богатстве и власти и развлекает своих гостей в тепле и уюте. Он стоит у входа и приветствует своих друзей и знакомых в своих владениях. Он говорит, чтобы они чувствовали себя как дома, здесь они смогут найти убежище от сердито завывающего ветра. Стены дома очень крепки, но окна — его глаза — нельзя защитить, и когда Враг, оседлав ветер, стремительно приблизится к дому, то поднимет копье и нацелит его прямо в глаз. Никому не дано воспрепятствовать проникновению через глаза. В общем, представьте себе хозяина дома и честную компанию, веселящуюся за трапезой и не обращающую внимания на проникнувшего в дом Врага. А Враг, пробравшись внутрь, уединяется в одной из комнат верхнего этажа и тоже устраивает пир, он приглашает разделить свое застолье моль и червей, пожирающих ткани и дерево дома. Затем, пресытившись своими заплесневелыми яствами, ловкий Враг устраивает волчьи ямы в полу и на ночь расставляет свои силки. Разве это не точный образ стареющего ума?

Бред, да и только. Едва закончив писать этот абзац, я отбросил ручку и решил думать о Салли в надежде, что мысли о ней прогонят мысли о Враге, кто бы он ни был. Одновременно я поставил сингл Алана Прайса «Simon Smith and His Amazing Dancing Bear». За несколько раз повторяющейся фортепьянной фразой вступления следуют беззаботные, наивные слова. Обхватив голову руками, я слушаю и представляю себе, как призрак Салли материализовался под звуки музыки и сейчас она здесь, в моей комнате. «Ну? кто бы мог подумать, когда и где? Что мальчишке с медведем будут рады везде?» В прошлом году мы с Салли были на рождественской вечеринке, где эту вещь Алана Прайса гоняли раз сто и мы все время под нее танцевали. Нас словно обуял дух тарантеллы. Просто не могли устоять на месте. И вот я в сотый раз гоняю «Саймона Смита и его удивительного пляшущего медведя». Музыка — веселая, живая, и все же это веселье не для меня. Вспоминая, как Салли двигалась под музыку, я слышу ее последние слова, они так и вертятся в моей голове: «Ты — зло!» Порвать с Салли было тяжело. Тяжело? А что значит «тяжело»? О, это тяжесть, которая давит на грудь и высасывает из сердца жизненные соки. Это груз, которому стоит однажды лечь на сердце — и он остается там навсегда.

После этих слов я отшвырнул ручку. Я бросился в ванную — мне показалось, что меня вот-вот вырвет. Я склонился над унитазом и стал ждать, когда подступит рвота, но ничего не выходило. Я подумал, может, засунуть палец в горло, чтобы избавиться от этой тошнотной мути. Получается, что я записываю всю эту чушь в дневник, словно под диктовку кого-то, кто думает за меня. Если окажется, что это так, мне, возможно, придется отсечь себе правую руку, чтобы не быть рабом, стенографистом Незримого. От мыслей о рабском ремесле писца меня оторвал телефонный звонок.

Телефон звонил в пустом доме. Где Гривз? Я решил не подходить, но телефон все звонил и звонил. Он словно обвинял меня в чем-то. Меня не должно было здесь быть, и я не должен был его слышать. Я спустился в холл и снял трубку. Звонили мне. Это был папа, и я стал ему объяснять, что я надеюсь, что смогу приехать к ним в эти выходные.

Но он меня резко оборвал:

— Поздно. Она умерла.

Он ждал, что я что-нибудь отвечу, но я не мог. К горлу у меня подкатил комок. Папа тяжело вздохнул:

— Ладно, попробуй выбраться хотя бы на похороны. В понедельник в баптистской церкви — ты знаешь — в той самой, куда она начала ходить, как заболела. Если ты хочешь сопровождать гроб, тебе нужно приехать часа за полтора.

— Я приеду. Прости, папа.

Он ничего не ответил и повесил трубку.

Я вышел в сад подышать воздухом. Солнце стояло уже невысоко, но свет его был по-прежнему очень яркий, и кроме того, я не хотел, чтобы кто-нибудь видел мое лицо. Поэтому я надел солнцезащитные очки. Хотя в саду лето, молодому человеку прохладно в его темных очках. Его затемненное зрение различает в тени существа, которые прячутся от солнца и ждут. Он чувствует, что они, как и он сам, ожидают, когда на землю упадет Черный Свет и распахнется дверь в Вечность.