Эдвард Резерфорд - Лондон

Возможный ответ пришел ему в голову в начале сентября, когда он посещал умирающего в Винтри.

Чума протекала в двух формах: при бубонной выживал примерно один из трех, при легочной – практически никто. Легкие забивались, больной чихал, кашлял кровью, испытывал внезапные, ужасные приступы лихорадки с ознобом, после чего впадал в глубокий сон, который становился все крепче, пока человек не умирал. Несчастный, что лежал перед Мередитом, был жалким водоносом, нажившим горб и шестерых детей. Дрожа от озноба, он безнадежно взглянул на Мередита.

– Отхожу, – прошептал он просто.

Мередит не стал отрицать. Один из малышей подошел утешить. И тут этот парень чихнул. Сдержаться он не мог. Прямо в лицо ребенку. Малыш поморщился. И Мередит, по жуткому наитию, метнулся к нему, схватил тряпку и вытер брызги.

– Держите их подальше! – крикнул он матери. – Одежду эту сжечь!

Только так и никак иначе, подумалось ему. Зараза не может не содержаться в слюне и мокроте больного, которые исторгаются из самого очага. Неделей позже ребенок все-таки умер.

Марта продолжала колебаться, хотя ее пасынок Доггет настаивал.

– Там, где я, опасности никакой, – сказала она.

Хотя они вместе вернулись из Массачусетса, Марта уже давно не испытывала теплых чувств к младшему сыну Доггета. В нем отсутствовало духовное лидерство. Ей не нравилась эта мысль, но в душе она радовалась, что он ей не родной. Парень женился и стал лодочником, вместо того чтобы заняться ремеслом. Однако приходил к ней исправно, и она напомнила себе, что добро живет почти в каждом человеке.

– Понятное дело, – усмехнулся он. – Считаешь себя в безопасности, старушка? Дескать, Бог на твоей стороне. – Доггет любовно приобнял ее. – Ты решила, что умрут только грешники.

Марте не понравился его тон, но отрицать не стала. Именно так она и думала. Потому что Марта знала причину чумы: порочность.

В общем и целом с этим соглашалось большинство людей. В конце концов, мор и бедствия пребывали в руках Божьих и насылались на грешное человечество со времен изгнания Адама и Евы из Эдема. Если кто-нибудь сомневался, Марта напоминала: «А где началась чума?» На Друри-лейн. Почему же на Друри-лейн? Ответ был известен любому пуританину. Там стоял новый театр, опекаемый королем с его женщинами и распутным, несуразным двором. Разве Лондону не посылалось предупреждение полвека назад, когда сгорел шекспировский «Глобус»? Ныне, в нравственном упадке того, чему надлежало стать Божьим сверкающим градом, Марта отчетливо прозревала истину. И потому считала маловероятным, чтобы чума посетила ее саму.

Но та, безусловно, надвигалась. От Винтри на прошлой неделе чума неотвратимо шествовала по Гарлик-Хилл к Уотлинг-стрит. Родные забеспокоились, и это было понятно.

Ей не хватало Гидеона, скончавшегося три года назад. Его место занял, сколь это было возможно, молодой Обиджойфул, но он не обладал отцовским авторитетом, хотя уже дожил до тридцати годов и был утешением ее старости. Он оставался посредственностью, не достигая уровня мастера, и только-только разумел грамоте. Тем не менее дело решилось именно волей Обиджойфула.

– Мы тоже уезжаем, – сказал он тихо, кивнув на жену и двух малых детей. – Пожалуйста, тетушка Марта, поезжайте с нами и будьте нам духовным проводником.

Она нехотя согласилась. Через полчаса, теплым сентябрьским утром, уныло и в сопровождении двух скромных семейств она сошла с холма к реке, где Доггет усадил их в свой ялик и взялся за весла. Они уже были на середине реки, когда Марта уставилась прямо перед собой и в ужасе спросила:

– Нам что же, туда?

Их цель, бесспорно, представляла собой престранное зрелище. Громадина вырастала посреди потока и ясно виднелась, и все-таки было трудно сказать, что это такое.

– Уотерменс-Холл, – радушно объявил Доггет, поскольку именно так называли это место прибрежные жители.

Сооружение, состоявшее из сбитых в кучу плотов, яликов и прочей мелочи, превратилось в своеобразный плавучий остров, огромный и смонтированный абы как. Подойдя ближе, они увидели, что люди трудились не покладая рук, надстраивая его еще и еще, добавляя настилы и возводя над ними небольшие навесы. Это делалось инстинктивно, но довольно логично. На реке, в изоляции от заразы, появлялась надежда на выживание.

– Вода есть. Рыба есть. Нам остается оборудовать кров, – продолжил Доггет. И осклабился, когда Марта спросила, что будут делать он и его товарищи, если чума нагрянет в этот плавучий скит и кто-то заболеет. – Сбросим в воду, – ответил тот.