Эдвард Резерфорд - Лондон

Иногда она заговаривала об этом с домашними, и Доггет бурчал, что они слишком стары. Жена мягко напоминала: им всего за пятьдесят и в странствие отправляются люди намного старше. Младший сын Доггета, который сам не знал, чего хотел, соглашался. Что касалось старшего, то сообщения о тамошнем промысле трески были столь удивительны, что он заявил: «Поеду, если и ты поедешь». Но удерживал Марту, как ни странно, Гидеон – точнее, его жена.

Марта всегда старалась полюбить эту девушку, часто молилась за нее. И все-таки не могла избавиться от некоторого разочарования. Жена Гидеона не принесла тому ничего, кроме дочек. Они с монотонным постоянством рождались раз в два года. Их нарекали добродетельными именами, столь ценимыми в пуританстве, и в каждом чуть отражалось возраставшее раздражение домашних их полом. Сперва была Черити, затем Хоуп, потом – Фейт, Пейшенс и, наконец, когда не родился ожидавшийся сын, – Персеверанс. [57]Но самой невыносимой была болезненность этой особы.

Недуг жены Гидеона – явление занятное. Казалось, он настигал ее всякий раз, когда Марта и Гидеон заговаривали об Америке. Природа хвори оставалась невыясненной, но ее, как однажды заметила Марте миссис Уилер, «как раз хватало, чтобы воздерживаться от путешествий».

А на исходе 1636 года жена Гидеона, ко всеобщему удивлению, произвела на свет мальчика. Радость семейства была так велика, что они крепко задумались о подобающем имени, в котором выразится признательность Создателю. И Марта наконец придумала нечто поразительное. Одним зимним утром изрядно удивленный Мередит окунул младенца в купель, покосился на семейство и возгласил:

– Крещу тебя и нарекаю Обиджойфул – Возрадуйся.

Случалось, что вместо имени пуритане заимствовали из своей обожаемой Библии целые фразы. Это служило наглядным выражением пуританской верности, с которым ничего не мог поделать даже Лоуд. И так вошел в мир Обиджойфул Карпентер, сын Гидеона.

Теперь жена Гидеона могла вздохнуть спокойно. Первые четыре года жизни ребенка были самыми опасными. Разрешившись от столь драгоценного бремени, она отлично понимала, что хотя бы в ближайшие несколько лет даже Марта не предложит взять Обиджойфула в долгое океаническое плавание, и полностью выздоровела.

Огромной неожиданностью для семьи и не в последнюю очередь для самой Марты явилось преступное деяние, которое она совершила летом 1637 года. Картина, свидетельницей которой она стала, лишила ее всякого удержу, как возмутила и весь Лондон.

Мастер Уильям Принн, вопреки своим джентльменству и учености, слыл человеком вздорным. Тремя годами раньше он написал против театра памфлет, который король Карл счел оскорбительным для своей супруги, участвовавшей в некоторых придворных постановках. Принна приговорили к позорному столбу, вырыванию ноздрей и отсечению ушей. Марта была вне себя от гнева, но никаких общественных волнений не возникло.

Однако в 1637 году Принн снова попал в беду – на сей раз за то, что выступил против осквернения субботы спортивными забавами, он также ратовал, что было еще опаснее, за упразднение епископов.

«Его снова ждет столб, – заявил двор. – Оторвут даже то, что от ушей осталось, а после пусть ступает в тюрьму до скончания дней».

«Стало быть, свободное слово у нас под запретом? – возмутились лондонцы. – Если король и Лоуд так поступают с ним, то что же ждет нас, во всем с ним согласных?»

Расправа была назначена на 30 июня. День выдался солнечный. Принн, влекомый по Чипсайду в телеге, держался величественно. Чудовищно обезображенный, он сохранил следы былой красоты. «Чем больше меня побивают, – заявил он, – тем усерднее я поднимаюсь». Так и вышло. Огромная толпа приветствовала его на всем пути. В телегу летели цветы. Едва же мерзкий приговор привели в исполнение, поднялся рев ярости, который отлетел от городских стен и был слышен от Шордича до Саутуарка. Марту, когда она вернулась с казни, трясло.

Но последней каплей стала воскресная проповедь Мередита, где тот прошелся насчет греховности людей, которые, подобно Принну, отвергали ниспосланных Богом епископов. Марта встала и молвила негромко, но внятно:

– Это не есть дом Бога.

Воцарилась удивленная тишина. Она повторила:

– Это не дом Бога. – Почувствовав, что Доггет дергает ее за руку, она хладнокровно продолжила: – Я должна высказаться.

И высказалась.

На многие годы запомнилась эта маленькая речь в церкве Святого Лаврентия Силверсливза, хотя продолжалась не больше минуты, пока Марту не уволок церковный староста. Она касалась папизма, кощунства, истинного Царства Божьего – облеченная в простые слова, понятные каждому протестанту в общине. Но крепче всего засела в памяти страшная фраза: «Есть два великих зла, что ходят по этой земле. Одно зовется епископом, а второе – королем».