Эдвард Резерфорд - Лондон

Письмо Эдмунда было безупречно – пожалуй, лучшее его произведение. Он обращался к королеве от имени анонимного обожателя. Вдохновленный ею, он сочинил пьесу, которая могла ее развлечь. Однако пришел в великую печаль, узнав, что отныне все пьесы пребудут во мраке забвения и не падет на них свет ее очей. Это признание завершалось в точности так, как ей нравилось:

Но если Ваше Величество считает, что райского счастья доставить Вам удовольствие для меня слишком много, то я предпочту, чтобы и я, и мои бедные вирши навечно канули во мрак, нежели оскорбили Ваш взор.

Он закончил предложением почти как к девушке или тайной любовнице: коль скоро есть у него хоть малая надежда, пусть обронит платок в определенное время и в определенном месте, где ему будет отчетливо видно.

Королева была любительницей таких вещей.

Уже сгустились сумерки. Джейн миновала Чаринг-Кросс со всей осторожностью: вокруг было людно, и пара, шедшая впереди, не подозревала о ее присутствии.

Грандиозный дворец Уайтхолл представлял собой комплекс красивых дворов, окруженных каменными и кирпичными зданиями. Там были сады, обнесенные стенами, арена для турниров, часовня, холл и зал заседаний, а также апартаменты для гостей от шотландского двора – Скотланд-Ярд. Дворец был большей частью открыт для публики, и люди постоянно втекали в ворота, благо те растянулись от Чаринг-Кросс до Вестминстера. Если кому-то нужна барка, то королева разрешала своим подданным ходить через двор к ступеням, которые спускались к реке. Они были вправе даже любоваться гобеленами на прекрасных лестницах и наблюдать за торжественными обедами с галереи. Могли и просто стоять, как сейчас, в надежде узреть королеву.

Эдмунд и леди Редлинч прошли в ворота и вступили в дворцовый двор. Джейн последовала за ними.

Во дворе собралось несколько десятков людей, многие – с факелами. Ноябрь, невзирая на холод, бывал здесь веселой порой, ибо по случаю годовщины вступления королевы на престол в Уайтхолле в середине месяца устраивали пышное шествие и турнир. Толпа находилась в приподнятом настроении, будто вобрала дух грядущих торжеств. Эдмунд нетерпеливо ждал.

Прошли минуты. Дрожало пламя факелов. И вот двери зала заседаний распахнулись: она явилась. Начали выходить джентльмены – двое, четверо, шестеро; все в роскошных колетах, коротких плащах, руки на драгоценных эфесах. Затем вышли пажи с факелами. За ними же – еще шестеро джентльменов, несших паланкин, где восседала королева, облаченная в пышное, расшитое самоцветами платье, огромный кружевной воротник и теплую шляпу с перьями по случаю холода. Раздались приветственные возгласы. Медленно, скованно она повернула лицо, похожее на раскрашенную маску, и будто улыбнулась. «Боже, – оторопел Эдмунд, думая о своем утонченном письме, – как же она одряхлела!» Но мигом позже королева отчасти развеяла его сомнения, ибо в ответ на традиционное «Боже, храни ваше величество!» ее голос разнесся по двору так же звонко, как было перед войсками накануне прибытия испанцев:

– Храни тебя Бог, мой любимый народ! Тобой могут править с большей славой, но не любовью!

Она говорила это всякий раз и с неизменным успехом.

Ее донесли до порога, за которым начиналась величественная лестница. Тут она ненадолго скрылась из виду. Но вот у входа в галерею к частным покоям вдруг появились свечи. Потом еще. И через несколько секунд небольшая процессия двинулась по галерее поступью чинной и горделивой. Теперь королева шла, и пламя отражалось от бриллиантов ее наряда по мере того, как она показывалась в одном застекленном окне, потом во втором, в третьем и далее. Это зрелище завораживало; оно было волшебно, неотступно – чистейшей воды спектакль, как осознал Эдмунд.

И в третьем окне – ошибки не было – она задержалась, полуобернулась, в безмолвном приветствии вскинула руку и выронила платок.

Джейн следовала за Эдмундом и леди Редлинч весь обратный путь к воротам Ладгейт и в город. Когда они пересекали Флит, до нее донесся их смех. Она не отставала и дальше; пара свернула в Блэкфрайерс и вошла в дом леди Редлинч.

Укрывшись в тени ворот, она следила за домом три долгих часа, пока не погасли последние огни. Затем снова пересекла город и по пустынной улице в темноте достигла Шордича.

Эдмунд проснулся на заре, окрыленный новой надеждой, и, помышляя о Джейн, решил, что скоро расстанется с леди Редлинч, но Джейн не сомкнула глаз и все еще плакала безмолвными слезами.