Эдвард Резерфорд - Лондон

Идея была проста. Новый закрытый театр вмещал вполовину меньше зрителей, чем открытые площадки, но публика предполагалась избранная. За вход положили не пенни, а минимум твердый шестипенсовик. Не допускались ни буяны-подмастерья, ни «чесноки».

– Даже шлюхи будут высшего сорта, – усмехнулся Эдмунд.

Но риск был велик. Аренда и ремонт обошлись в убийственную сумму: шестьсот фунтов. Пришлось искать помощи.

Уильяму Буллу польстило обращение блистательного кузена.

– Хорошая возможность, – растолковал Эдмунд. – Я знаю Бёрбеджей, и они взяли меня в дело. Могу и тебе что-нибудь подыскать.

Пивоварня процветала, но там было скучно, да и братья всяко не позволяли Уильяму развернуться. А эта затея его взбудоражила. Поэтому он одолжил кузену пятьдесят фунтов. Вкупе с его собственными пятью они позволили Эдмунду предстать в очень выгодном свете, когда тот одолжил всю эту сумму Бёрбеджам от своего имени. Вскоре же после этого, имея намерение показать, как успешно пошли дела, Эдмунд похвастался перед ним поручением написать к открытию нового театра пьесу, и Уильям возгордился вдвойне.

Однако сейчас Булл немного занервничал. Старый Бёрбедж скончался зимой, но, поскольку двое его сыновей, уже искушенные в этом деле, достойно продолжили оное, Булл не сильно обеспокоился его смертью. Однако в дальнейшем распространился очередной слух о препятствиях, которые чинили новому театру отдельные жители Блэкфрайерса под предводительством олдермена Дукета. Они даже подали петицию с просьбой не допустить открытия. Булл слышал, что олдермен заклеймил всякие театры как рассадники бунта и безбожия и грозился их позакрывать. Действительно, балаганы славились непотребством, и Булл полагал, что обитатели тихого анклава для избранных восстанут против такого вторжения в свою среду. Он нерешительно осведомился: правда ли это?

– Святые угодники – да разумеется! – Мередит держался бодрее некуда.

– Тебя это не пугает?

– Ничуть. – Мередит даже издал смешок. – Это сущие пустяки. Некоторым людям невдомек, какого рода здесь будут пьесы и какая публика. Да и откуда им знать? Такого, – он указал на величественный холл, – еще никогда не делали. Весь шум утихнет, как только они поймут, что здесь не будет черни.

– Значит, дело продолжится?

– Мы откроемся еще до конца года.

– Стало быть, деньги верну, – облегченно вздохнул Булл.

– Конечно, – улыбнулся Эдмунд.

К лету в труппе Чемберлена не было человека счастливее, чем юная Джейн Флеминг. В последние недели ей показалось, что Мередит ее любит.

Его пьеса была готова. Джейн полагала, что уже выучила ее до последней строчки. По мере того как Эдмунд приближался к финалу, ее волнение росло. С великой гордостью читал он ей свои любимые пассажи, а то еще спрашивал, годится ли написанное. «Замечательно!» – неизменно отвечала она. Его остроумие было поистине искрометным.

Однажды, попытавшись осмыслить пьесу в целом, Джейн робко спросила:

– Но о чем же она?

Эдмунд разозлился, и впредь она помалкивала.

Зачем ей портить ему триумф, если он, торжествуя, был так внимателен к ней? Мередит никогда не забывал про нее даже в обществе своих светских приятелей.

Она была счастлива и по другой причине. Близилось летнее веселье. Джейн и ее родители уже собирали костюмы для погрузки в фургон. Хотя девушка знала, что довольно долго не увидит Эдмунда, радостное волнение не покидало ее.

Погожим июльским днем Джейн с Эдмундом шли из Шордича и повстречали олдермена Джейкоба Дукета.

Даже летом он был одет в черное; белый гофрированный воротник, шпага с инкрустированным серебром и алмазами эфесом да серебристая прядь в волосах служили умеренными украшениями, подобавшими его богатству и грозной властности. Он стоял перед воротами Бишопсгейт и, как могла бы заметить Джейн, улыбался. Когда они приблизились, Эдмунд грациозно снял шляпу и поклонился, столь точно выверив почтение и насмешку, что Джейн прыснула. В другое время Дукету было бы некогда возиться с молодым Мередитом, однако нынче он посмотрел на него почти дружески, поманил к себе и вкрадчиво осведомился:

– Дошли ли до вас новости?

Олдермен улыбался нечасто. Зримым влиянием генов его энергичного предка, нырявшего в реку, осталась лишь толика серебра в волосах. Подобно многим своим товарищам-олдерменам, он был пуританином. В его случае – строго кальвинистского толка.

Для олдермена Дукета день складывался исключительно хорошо. Он уже побывал в театрах Бэнксайда. Остался доволен. Теперь он направлялся в Шордич. При виде молодого Мередита, известного любителя пьес, он получил очередную возможность насладиться реакцией на свое сообщение, а потому хладнокровно уведомил его: