Стэн Барстоу - Рассказ о брате

— Это ваши приятели?

— Нет. Тот, кому я кивнула, Стивен Холлис. У него отец — владелец фирмы, где я работаю.

— Не сам падишах, а наследник престола.

— Вот именно.

Уилф смотрел на тройку: они взяли стаканы с виски, сели за столик неподалеку. Ему показалось, что этот парень неравнодушен к Маргарет, и он с некоторым удовольствием отметил про себя, что сам уже сидит в ее обществе.

— Вы его хорошо знаете?

— Мистера Стивена? Говорила с ним три — четыре раза. Мне с ним общаться почти не приходится.

— А называете его мистером!

— Все так называют. Из него будет директор фирмы.

— Знаете, это напоминает анекдот: американский промышленник вызывает к себе в контору служащего и говорит: «Послушай, парень, ты начал с простого рабочего, через три месяца стал старшим рабочим, через шесть — заведующим секцией, еще через три — управляющим производством, а потом и вице — президентом. За всю историю концерна никто еще не делал такой карьеры. Сейчас есть свободное место в совете директоров. Мы хотим предоставить его тебе. Что ты на это скажешь?» — «Спасибо, папа».

— По вас сразу не скажешь, что вы во власти предрассудков.

— Я считаю, вообще невозможно выйти из плена первых двадцати лет жизни.

— Или даже девяти.

— Первых девяти лет? Эти годы вы провели здесь?

Она кивнула.

— Однако вся моя последующая жизнь очень отличается от той, что была до девяти лет.

Уилф ждал, что она продолжит. Маргарет молчала. Тогда он сказал:

— Ясно.

Все было допито. Паб еще не закрывался, но деньги вышли. Они встали из‑за столика. Холлис оторвался от разговора с дружками и помахал рукой Маргарет. Она шла впереди Уилфа. Глядя на ее ноги, он подумал, что вполне может понять Холлиса.

Пересекли шоссе и теперь в полумраке шли по аллее.

— А после Лондона жизнь в провинциальном городке вам не кажется безнадежно скучной? — спросил он.

— Ну, в Лондоне, конечно, больше развлечений, но ведь все стоит денег. А на зарплату машинистки в театры и на концерты особенно не находишься.

— А люди?

— Люди есть всюду. В Лондоне их тоже надо искать, а на это нужно время и время. Думаете, там полным полно писателей, художников и тому подобной публики? Я по крайней мере ни одного писателя там не встречала. — Она обернулась к нему с улыбкой. — Пришлось для этого вернуться в провинцию.

— Но вернулись вы не из‑за писателя.

— По правде говоря, не знаю, зачем вернулась. Была веская причина бросить Лондон — в общем, личная причина, но почему я решила приехать именно сюда — это я могу объяснить себе с трудом. Одному господу известно, сколько на свете есть мест, более удобных для проживания. А вы‑то почему приехали сюда? Я всегда считала, что Мекка писателей и художников — это Лондон.

— Но я хочу писать о здешних краях, какой же смысл уезжать отсюда? Надо взять определенные рубежи, и первый из них — закончить роман и потом чтоб его приняли.

— А дальше?

— Дальше? Публикация романа, высокая оценка критики, роман быстро расходится!

— Вам нужен успех и денежки? Значит, вы не отвергаете презренный металл?

— А кто ж его отвергает? Для меня деньги означают независимость. Правда, если б я писал для денег, то давно бы оставил это дело. Хотя вот так жить ради будущего — странное занятие. Моя мать говорит, это значит не ценить жизнь, не успел достичь одного рубежа, уже глядишь на следующий.

— И так до бесконечности, пока наконец радостно не сходишь в могилу.

— Вот именно. Причем особенно глупым это кажется в наши дни: где гарантия, что какому‑то идиоту не придет в голову послать несколько ракет и не стереть с лица земли все эти наши рубежи?

— А вас очень беспокоят эти вопросы — атомная бомба и прочее?

— По — моему, бомба — это чудовищно, но я живу, как живут многие, стараясь поменьше думать о ней. Раз я не участвую в сидячих забастовках на Трафальгарской площади и, с другой стороны, не поддерживаю самоубийство в национальных масштабах, мне мало что остается делать. Остается надеяться: как‑то удастся продержаться, пока руководители не опомнятся наконец.

— Не могу сказать, чтоб у вас было ясное политическое сознание.

— А у кого оно есть? Чем быстрее русские начнут серьезные переговоры, не дожидаясь того времени, когда горячие головы, которым нужна война, получат у нас полную свободу действий, — тем будет лучше.

— Да, в позиции русских много здравого смысла.

— Несомненно. Да, говори не говори, а вопросы в нашем мире решает кучка циничных негодяев, жаждущих власти, — они‑то ради своих целей будут утверждать, что черное — это белое.