Стэн Барстоу - Рассказ о брате

— Мертвая.

— Обязательно нужно было?..

— Эйлина, птица покалечилась. Она бы не выжила.

Я понес теплый мягкий комок к мусорному ящику. Сняв крышку, я проверил, не тлеет ли еще искра жизни в птице, и уж тогда швырнул ее в ящик и вернулся. Бонни натягивал куртку.

— Ну я потопал.

— Забрал все, за чем заходил?

— Все, что с собой приносил.

— Совсем уходишь или покажешься еще?

— Поживем — увидим.

— А что отвечать, если будут интересоваться, где

ты?

— Отвечай, не знаешь.

— Тебя что, некому разыскивать, кроме репортеров?

Бонни, сложив «Глоб», запихнул ее в карман.

— В газетах прочитают. Да всего‑то — сколько там? — четырех дней не прошло. Будут радешеньки, что хоть ненадолго отцепился.

— Но все‑таки куда едешь?

— Созвонимся.

— Чего бы тебе не вернуться? Отдайся на милость клуба и продолжай делать то, за что тебе платят.

— Совсем ничего до тебя не дошло, братик?

— Ну отчего же. Но если оставляет человек нечто незавершенным, так напомни ему.

— Выдерни ты нос, малыш, из романов да стихов и оборотись вокруг.

— Не очень‑то меня прельщают окружающие картинки, но за заботу благодарю.

— Да ведь деваться некуда. Не отгородишься ставнями и не запихнешь на полку, чтоб с глаз долой.

— Любопытно бы, однако, узнать, что же мне так настойчиво все стараются разобъяснить.

Бонни повернулся к Эйлине.

— Ну, Эйлина, пока. Береги себя, малышка.

Она кусала костяшки пальцев, опять на грани нервного срыва.

— Ладно, — выдавила она. — Ты тоже.

— Увидимся, — кивнул мне Бонни и ушел.

Пала тишина, в которой мы долго потерянно сидели, не глядя друг на друга, погрузившись в свои мысли. Молчали. Наконец я, подойдя к серванту, стал копаться в ящике.

— Что потерял? — спросила Эйлина.

Будничность вопроса огорошила меня. Мне даже на минутку почудилось, что жизнь вернулась в прежнюю колею, что ничего не случилось.

— Ответить могу сложно, а могу, наоборот, предельно просто. Ответ простой — ищу, не завалялись ли тут где сигареты.

— Ты правда хочешь курить?

— Да.

Эйлина, стоя совсем рядом со мною, выдвинула ящик. Из‑под чистой аккуратной стопки столовых скатертей — нам их отдали за ненадобностью наши матери, но мы тоже редко ими пользовались — она вытянула пачку «Эмбасси». Под Новый год я сам недрогнувшей рукой спрятал сигареты перед тем, как лечь спать. «А я‑то хотела убрать все соблазны с твоего пути».

Она сама, подумал я, соблазн, когда стоит так близко. Я даже чувствовал тепло ее тела. Взял ее за локоть.

— Эйлина.

Она отвернулась и, высвободившись, снова села на диван. Пальцы мои сдавили сигаретную пачку, я потащился следом в поисках спичек. В пачке оставалось четыре сигареты, две превратились в крошево. Надо же, какая жалость, сколько выброшено недель — да нет, месяцев, ради торжества сильной воли. Я закурил. От первой затяжки голова затуманилась. Я опять устроился в кресле, напуганный, чувствуя, что к горлу комом подкатывает тошнота.

— Ты больше не хочешь быть со мной? — спросил я.

— По — твоему, так решаются все проблемы?

— Мне всегда казалось, тебе это нравится не меньше моего.

— Но сейчас я не могу.

— Именно сейчас? Или отныне и присно?

— Сейчас, во всяком случае, нет.

Вкус табака казался незнакомым. Даже не верилось, что когда‑то сигарета доставляла мне удовольствие. И тем не менее я закурю снова еще сегодня, ведь предстоит перетерпеть этот вечер, ночь, завтра, послезавтра… В этот момент я не мог придумать, какие же повседневные заботы помогут нам заполнить череду дней. К такому подходят исподволь, годами. Полегоньку остывает влечение, а тесное сожительство делают терпимым, выдворяя из отношений непосредственность, расчистив собственные отдельные территории, обнеся их заборами. Та пора жизни, когда легче смириться, чем искать альтернативы. Я еще не был готов воспринимать семейную жизнь на такой лад, мне еще даже не брезжила вероятность такой судьбы. Мы были пара идеальная, и если изредка и проскакивало раздраженное слово, то лишь подогретое любовью. Да, грустно, что нет детей, но мы обретали утешение в том, что не наскучили один другому, что нам по — прежнему очень хорошо вдвоем.

— Но уходить от меня ты хоть не собираешься? — отважился я. И тут же возникло ощущение, что и этот вопрос, как и мои недавние, — не ко времени, ни к чему при теперешнем ее состоянии. Но это — главное. Я должен знать.

Эйлина втянула воздух, словно и дышалось ей с трудом, прикрыла лицо руками и расплакалась.