Стэн Барстоу - Рассказ о брате

— Верно. Извините, Джон. Пошел‑ка я домой.

— Ну так идите, — Пайкок прошел со мной еще немного. — Надеюсь, дома у вас все в порядке. Звоните, коли понадобится моя помощь.

Машина Бонни, оставленная у гаража, виднелась уже от угла. Я вырулил малолитражку на подъездную дорожку и затормозил. В гостиной Бонни развалился в кресле напротив Эйлины, та в свитерке и джинсах примостилась, подобрав под себя ноги, на диване. Они потягивали кофе из маленьких чашечек.

— Хэлло.

— Что это ты в такую рань?

— Телефон не отвечал, вот и решил приехать взглянуть, в порядке ли ты.

— Я два раза снимала трубку, но спрашивали Бонни, и я перестала подходить. — Выглядит неплохо, лицо порозовевшее.

— А ты откуда возник? — повернулся я к Бонни. — Хотя нетрудно догадаться.

— Да забыл у вас шмотки кой — какие, — небрежно обронил Бонни.

— Почему ты мне не сказал, что Бонни от нас уехал, — спросила Эйлина, — и уехать его попросил ты?

— Надоело взывать к каменной стене. С возвращением тебя в мир живых. Кое с кем ты явно еще в состоянии общаться. — Опять, подумал я, не с той ноты взял. Опять Бонни мешает.

— Ну, подыскал теплую постельку? — спросил я его.

— А ты как думал! — Он слегка ухмыльнулся.

— Ты опять герой дня.

— Читал, — Бонни кивнул на «Глоб» на кофейном столике.

— Обедал? — спросила Эйлина.

— Проглотил кое‑что.

— Хочешь еще пожевать?

— Нет, не хочется. А вы ели чего?

— Омлет.

— О вездесущие обрыдлые омлеты! Хвала вам! Без вас хоть пропадай. — Я взглянул на часы. — Ну ладно, стало быть, тут все в порядке, надо возвращаться да работать. — Я сбросил пальто и уселся поудобнее. Домой я ехал, предвкушая, что Эйлина уже не спит, мечтая, что присяду рядом, возьму ее за руки и скажу: «Послушай, родная, я же вижу, ты сама не своя. Что у тебя за горе? Давай подумаем вместе, как выбраться из беды». Но и тут Бонни обскакал меня, перебежал дорогу. Они явно вели задушевные беседы — атмосфера, когда я вошел, была совсем не та, что возникает при легкой болтовне. И краска на щеках Эйлины. Будто досада ее разбирает, что я застал их вдвоем.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Что‑то непохоже.

— Было нормально, пока не явился ты и не принялся подкусывать.

— Тревожился за тебя, вот и приехал. Да, похоже, зря.

— Ну! Опять я лишний. — Бонни отставил чашку. — Ладно, отчаливаю.

— Нет. Сиди, — воспротивилась Эйлина. Бонни снова чуть расслабился в кресле. — Я не хочу, чтобы ты уходил.

— Зря вообще зашел.

— Это мы уже обсуждали.

— Нет. Все равно зря.

— Ну, ну, давайте, давайте! Не стесняйтесь, — поощрил я. — Выясняйте отношения. На меня внимания можете не обращать.

— Эйлина, как? Удерем, что ль? — спросил Бонни.

— Оно и похоже, — покивал я. — Прямо увлекательно становится. — Я приостановился. — Эйлина, что ж ты?! Бонни задал тебе вопрос.

— Эх и болван же ты, малыш! — заметил Бонни.

— А что, очень даже может быть. Вполне. Твое мнение, Эйлина? Я болван?

— Сейчас, во всяком случае, ведешь себя как болван.

— А известно тебе, что Бонни наш ночевал у Юнис? — Про себя я рот разинул от изумления, как вдруг выписался такой вираж от четверга к теперешнему.

— Ну? Горюешь, что не ты? — отреагировала Эйлина.

— Ох, правильно! Сведем все к примитивной зависти. Она — первооснова всего. Да и суть вопроса заодно затемняет. А суть в том, что тут, черт возьми, творится?

— А творится тут жизнь, Гордон, она самая, — отозвалась Эйлина с пылом, какого я за ней никогда не замечал. — А жизнь, случается, запутывается в такой клубок — неразбериху. Ты‑то обожаешь, чтоб все приглажененько, аккуратненько. Подровнено и подсушено. Мельтешишь себе вокруг искусства и литературы, анализируя, истолковывая, восхищаясь, но исключительно тем, на что можешь шлепнуть ярлык и втиснуть в подобающие рамки. Чтоб на высоте, но чтоб на досягаемой, и в красивеньком обрамлении, чтоб любоваться, но чтоб, упаси бог, не обжигало сердце. Но видишь ли, в жизни некоторых наступает момент, когда вдруг обнаруживается, что спасительного фасада, за которым можно бы укрыться, больше нет. Они оказываются на краю ямы — ты‑то такие тщательнейшим образом обходишь, там и дна не разглядеть. Как тот ад, в котором жили наши соседи. Или как у Бонни. Все, чем он держался многие годы, распалось. Он исчерпал для себя прелесть спорта, осталась лишь обертка — ночные клубы, женщины, выпивка, суета.

— Эффектно! Очень! Браво! — похвалил я. — Чуть разбавь деталями, и получится пользительная лекция.