Элизабет Страут - Братья Берджесс

«Ты мой глупенький», – отвечала она в таких случаях, но всякий раз при этом испытывала к нему физическое отвращение и сама ненавидела себя за это. Любящая жена должна любить мужа всегда, Хелен была именно такой. Джим часто говорил о процессе над Уолли Пэкером, пересказывал ей лучшие моменты – как будто она сама при этом не присутствовала. «Я единолично сокрушил окружного прокурора. Размазал его по стенке. Такого он не ожидал». Вообще-то Хелен любила вместе с Джимом предаваться воспоминаниям, однако теперь здесь было что-то другое. Что-то неприятное. Впрочем, это могло ей просто казаться. Дни становились короче, в ее большом доме царила пустота, и все это сбивало Хелен с толку.

– Я подумываю устроиться на работу, – сообщила она как-то за завтраком.

– Хорошая мысль.

Джим не был ошарашен таким предположением, и Хелен это слегка задело.

– Конечно, это будет непросто.

– Почему же?

– Потому что сто лет тому назад, когда я пусть и недолго, но успешно работала бухгалтером, компьютеров у нас еще не было. А теперь получается, что я ничего не умею.

– Ты можешь пойти учиться, – предположил Джим.

Хелен допила кофе, поставила чашку, обвела глазами кухню.

– Может, прогуляемся по парку перед тем, как ты уедешь на работу? Мы никогда не гуляем вместе.

В парке у Хелен полегчало на душе. Она взяла Джима за руку, а другой рукой махала знакомым из окрестных домов, спозаранку выгуливающим собак. Ей тоже махали, а некоторые здоровались. «Ты умеешь к себе расположить, – всегда говорил ей Джим. – Тебе всегда рады». Хелен вспомнила о подругах, которые раньше собирались по средам на кухне у Виктории Каммингс за бокалом вина. Стоило ей войти, как ее встречали хлопаньем в ладоши и радостными возгласами: «О, Хелен, ты пришла!», «Девочки, Хелен сегодня с нами!» Они называли эти встречи заседаниями «Кухонного кабинета». Два часа сплетен и хохота до упаду… А сейчас у бедняжки Виктории такие проблемы с мужем, что она ни разу за всю осень не позвала к себе подруг. Хелен подумала, что вернется с прогулки, немедленно обзвонит всех участниц «Кухонного кабинета» и назначит следующее заседание у себя. Удивительно, как это не пришло ей в голову раньше. Мир пошел на поправку, и подруги озаряли его собственным светом. Надо будет позвать и смешную старушку из спортклуба. Когда она впервые заговорила с Хелен, то призналась, что в ее возрасте занятия происходят так: ложишься на коврик и молишься Богу, чтобы послал силы встать.

За холмом была широкая полоса жухлой травы, росли деревья с темно-коричневыми стволами, блестела стеклянная гладь пруда. Крыши домов вокруг парка отсюда выглядели иначе – старыми и величественными.

– Знаешь, это так похоже на Европу, – сказала Хелен. – Давай поедем весной в Европу. Одни.

Джим кивнул с отсутствующим видом.

– Волнуешься по поводу выходных? – спросила Хелен, вновь превратившись в любящую жену.

– Нет. Все будет хорошо.

Когда они перешагнули порог дома (Хелен только что поздоровалась с пергидрольной дамой из городского управления, спешившей на работу с кейсом наперевес), телефон в спальне разрывался. Ответил Джим. Он поговорил о чем-то спокойным голосом, положил трубку и заорал:

– Черт, черт, черт!

Хелен стояла в гостиной и ждала.

– Придурка выперли с работы, а Сьюзан еще и удивлена! Удивительно, почему сразу его не уволили! Наверняка какой-нибудь журналюга начал шнырять вокруг «Уолмарта», и терпение у руководства лопнуло. Господи, как я не хочу туда ехать!

– Ты еще можешь отказаться.

– Не могу. Все будут говорить, что я бросил сестру в беде.

– Ну и пусть, Джимми. Ты там больше не живешь.

Он не ответил.

Хелен прошла мимо него и стала подниматься по лестнице.

– Делай как знаешь.

Вновь накатило тревожное чувство – как будто у нее что-то отбирают. Тогда она крикнула Джиму сверху:

– Только скажи, что меня любишь.

– Я тебя люблю.

– А теперь еще раз, от чистого сердца.

Она наклонилась через перила. Джим сидел на нижней ступеньке, уронив голову на руки.

– Я тебя люблю, – сказал он.

Братья Берджессы ехали по магистрали, когда мягко и неспешно спустились сумерки. Сначала небо еще оставалось голубым, лишь потемнели деревья по обе стороны дороги. Потом заходящее солнце окрасило его в лавандовый и желтый, и горизонт будто раскрылся, позволяя одним глазком заглянуть в райские сады за его гранью. Полупрозрачные облачка порозовели и оставались розовыми до тех пор, пока не наступила почти полная темнота. Братья ехали на арендованной машине, которую вел Джим. Всю дорогу они практически молчали, а те долгие минуты, пока садилось солнце, и вовсе не проронили ни слова.