Видади Бабанлы - Когда молчит совесть

Гюнашли стоял словно в шоке. Лицо его побелело, одна щека дернулась и начала дрожать. Погасшие глаза налились слезами.

Воспользовавшись его размягченным состоянием, Мархамат быстро заговорила:

— Счастье, что Алагёз не узнала об этом, не то не выдержало бы ее сердечко и, спаси бог, два несчастья в один день обрушились бы на наш дом.

Гюнашли, вдруг громко, как ребенок, зарыдав, кинулся к отцу. Мархамат прошла в кабинет, схватила одежду мужа носки, рубашку, пиджак — и побежала за ним. Гюнашли стоял на коленях возле постели, на которой лежал отец. Обняв Султана-оглы, прижав к груди его холодную голову, он всхлипывал тихо и часто. Присев на корточки, Мархамат-ханум, чтобы расположить к себе мужа, запричитала и, как полагалось по обычаю, запела колыбельную песню. Отерев слезы, она поднялась, накинула на плечи Сохраба пиджак и голосом, исполненным сочувствия, проговорила:

— Не надо, джан Соху, слезами мертвого не воскресишь. Оденься, у нас много дел.

Сохраб ничего не понимал, не слышал. Мархамат-ханум, заливаясь притворными слезами, продолжала:

— Поторопись, джан Соху, надо сейчас же заказать гроб, позаботиться о могиле. Надо раздобыть брезент и устроить во дворе поминальный шатер. Прежде всего необходимо послать кого-нибудь в магазин, на базар, взять напрокат посуду. Ну быстрее, быстрее!

Сохраб медленно поднялся и стал одеваться. Муж послушался ее, и это вселяло уверенность, что мир в семье будет восстановлен и все пойдет по-старому. Она стала деловито распоряжаться:

— Сначала приведем в порядок большую комнату. Вынесем из нее лишние вещи, чтобы не мешались, и положим там Мургуза-ами. Ведь прощаться с ним придут твои друзья, коллеги, ученики, почти весь Баку.

Гюнашли не стал возражать, и Мархамат принялась за работу. Скатала и унесла большие дорогие ковры, сняла со стен картины и украшения, вынесла в соседнюю комнату все ценные вещи, — по обычаю в помещении, где лежит покойник, не должно быть ничего лишнего. Дверь в комнату, куда она отнесла самые ценные вещи, заперла и ключ положила себе в карман. Потом вместе с Сохрабом они перетащили в спальню телевизор, пианино, обеденный стол, сервант и кресла. Выдвинув на середину диван-кровать, Мархамат разложила его, застелила новой не бывшей в употреблении простыней и в изголовье положила две пуховые подушки. Стулья аккуратно расставила вдоль стен. Когда все приготовления были окончены, она прошла к себе и переоделась во все черное. Деловито и спокойно она села к телефону, — надо мобилизовать всех, кого возможно.

Первому она позвонила Зия Лалаеву. Из всей родни он был самый услужливый и легкий на подъем. Ради любимой жены Шойлы — племянницы Мархамат-ханум — он, как говорится, всегда безотказно плясал под ее дудку. А последнее время он попал в еще большую зависимость, — воспользовавшись тем, что Мархамат-ханум, растерявшаяся от собственных семейных неурядиц, выпустила Шойлу из-под своего влияния, та вот уже две недели как ушла от мужа. Если мир в семье Гюнашли восстановится, авторитет Сохраба и непреклонная воля тетки Мархамат помогут Зия возвратить обожаемую Шойлу.

Мархамат-ханум очень коротко изложила случившееся и категорическим тоном дала Зия ряд заданий:

— Отправляйся сию же минуту, не тяни!

Писклявый голос Зия бодро зазвучал в трубке:

— Зия лучше умрет, но выполнит поручения дорогой тети, его единственной надежды!

Мархамат бросила трубку, — выслушивать подобострастные речи Зия у нее не было никакой охоты. В течение получаса она оповестила всех родственников и знакомых, подняв на ноги весь город. Не забыла позвонить в редакции газет, чтобы вовремя были напечатаны некрологи и сообщения о дне и часе похорон.

Вугару до сих пор так и не удалось встретиться со своим научным руководителем, проконсультироваться с ним. То он не заставал Гюнашли в институте, то сам проводил целые дни на заводе. И сегодня полдня Вугар провел там, и лишь когда солнце перевалило за полдень, приехал в институт и с удивлением обнаружил, что двери всех лабораторий заперты. Он прошел в свой отдел, но и там никого не было. Вугар торопливо направился в общий отдел.

Бекташева сидела одна в обширной комнате. Всегда строгая и серьезная, сегодня она выглядела особенно хмурой, словно кто-то обидел ее. Поздоровавшись, Вугар осторожно спросил:

— Профессор у себя? Можно к нему?

Бекташева, не отрываясь от бумаг, отрицательно покачала головой: