Серж Резвани - Загадка

— И что же вы ему ответили? — спрашивает Поэт-Криминолог.

— Как подсказывает мой опыт, он, конечно, промолчал! — восклицает Следователь.

— Вовсе нет, — отвечает Литературовед. — Наоборот, я поспешил вонзить первую стрелу: «Я бесконечно восхищаюсь произведениями вашего брата», — сказал я, наливая себе выпить. Он немного помолчал и сдавленным голосом произнес: «Бесконечно, говорите?» — «Да, уверяю вас…» — «Ладно…» Мы продолжили пить в тишине. «А как вы относитесь к творчеству Курта? Только не говорите, что вы им тоже бесконечно восхищаетесь!» — «Скажем, я его высоко ценю». — «Неужели?» — «Да, высоко». Заказав еще одну бутылку, он произнес на этот раз еле слышным голосом: «А что вы думаете о сочинениях моей дочери Розы?» Я посмотрел ему в глаза и вонзил третью стрелу — самую ядовитую, в самое уязвимое место. «Не считая Карсон Мак-Калерс [2] Мак-Калерс Карсон (1917–1967) — американская писательница. Трагическая проза о стремлении к любви и пониманию у подростков, увечных, жаждущих утешения в современном мире равнодушия и жестокости. , Роза, без сомнения, самая крупная…» — «О, не надо, — сразу же прервал меня он, — вы прекрасно знаете, что нет женщин-писательниц… Сочинения женщин бесполезны». — «Я с вами не согласен, — возразил я. — Ваша дочь заткнет за пояс большинство современных писателей».

— Вы так действительно думали или хотели его подразнить?

— Это была стрела, бандерилья. Но я на самом деле считаю, что Роза — большой писатель, хотя никто не может определить, где начинается «большая» литература.

— Согласен, — кивает головой Поэт-Криминолог, — то же самое я говорил недавно по поводу преступлений. «Преступление» всегда присутствует в любом новаторском сюжете.

— Послушайте, — начинает нервничать Следователь, — давайте-ка вернемся в cantina, где вы выпивали со стариком Найем. Так кто же должен был прийти к нему на встречу?

— Это была странная встреча. Вдруг в зал вошла женщина с петухом под мышкой. Она была одета в лохмотья и походила на одну из пьянчужек, которых полно в портовых романах. Так вот, эта женщина села за наш столик и, отпустив петуха, к лапе которого была привязана веревка, спросила у старика Найя, не нуждается ли он сегодня в ее услугах. «Я всегда нуждаюсь в тебе, и ты это знаешь! На, выпей!» И, положив на стол стопку купюр, он, немного с сарказмом, приказал ей продолжать с того места, где она остановилась, рассказывая «будущий роман моей жизни». И эта женщина фазу же начала говорить ему ужасные вещи, интерпретируя движения клевавшего петуха, которому она бросала крошки.

— Что вы подразумеваете под ужасными вещами? — спрашивает Следователь.

— Она всего лишь сообщила ему о семейной драме.

— Что?! Как это? — одновременно воскликнули Поэт-Криминолог и Следователь.

— Да, это были ее слова: семейная драма.

— Вы уверены? И вы только что об этом вспомнили?

— Постойте, постойте! Я не могу рассказать обо всем сразу. В моей книге полно подобных случаев. Как заманчиво после происшествия интерпретировать некоторые события! Карл Най все время консультировался с ясновидящими и магами: в Гранаде — с цыганами, в Нью-Йорке — с бенгальским индийцем, в Берлине — с женщиной, чья семья исчезла в каких-то монгольских степях и теперь ей поступали оттуда странные сообщения.

— Ладно, так что было дальше с женщиной с петухом?

— Она пила стакан за стаканом и то и дело ударяла ногой петуха. Най без конца подливал ей. И она болтала. Позднее, когда мы с трудом плелись к дому, где нас ждала Лота, он сделал странное признание: «А знаете, что эта жуткая старуха диктует мне то, что я пишу? Эта старая Парка ткет в некотором роде судьбы тех, о ком я рассказываю в книге, над которой сейчас работаю». Он не был пьяным, но все-таки от вина его разобрало, впрочем, как и меня. Поэтому сегодня мне тяжело отделить свои воспоминания от впечатлений.

— Очевидно, что Карл Най хотел ввести вас в заблуждение, — говорит Поэт-Криминолог. — Его словам нельзя доверять, поскольку он сам признался, что хотел бы саботировать вашу работу или сделать так, чтобы вы в ней увязли.

— Я тоже так думаю, — отвечает Литературовед. — И поэтому надеюсь, что чтение рукописей поможет мне отделить факты от вымысла. То, что писал Карл, — довольно удивительно, если учитывать его бесстыдство и одновременно стыдливость. Когда мы подошли к его дому, он остановился и, сжав до боли мою руку, произнес: «Признаюсь вам в одной вещи при условии, что она не будет фигурировать в вашей книге. Клянетесь?» — «Клянусь!» — сказал я, осознавая, что мы говорим не на пьяную голову.