Вольфганг Херрндорф - Гуд бай, Берлин!

– Только не жалей его особенно! – предупредил папа Мону. Потом он повторил еще раз те же советы, которые только что давал, в третий раз сказал, куда спрятал двести евро, после чего обнял Мону за талию и пошел с ней к машине. А вот этого он мог бы и не делать. Мог бы не обнимать ее за талию, я имею в виду. Это хорошо, что они не особо пытаются запудрить мне мозги. Но пока они еще в нашем саду, отцу не стоило бы класть руку ей на талию. Таково мое мнение. Я захлопнул дверь, закрыл глаза и с минуту стоял не двигаясь. А потом бросился на кафельный пол и разрыдался.

– Мона! – закричал я. У меня встал ком в горле. – Мне нужно кое в чем тебе признаться!

В пустом холле мой голос отдавался пугающим эхом. Мона, которая, казалось, уже подозревала, что мне нужно кое в чем ей признаться, в ужасе закрыла рот руками. Ее грудь в обтягивающей кофточке часто поднималась и опускалась от волнения.

– О Боже! Боже! – закричала она.

– Только пойми меня правильно, – рыдал я, – Добровольно я никогда не стал бы работать на ЦРУ! Но мы у них на крючке, понимаешь?

Мона, конечно, понимала. В слезах она опустилась на пол рядом со мной.

– Что же нам делать? – спросила она в отчаянии.

– Делать нечего! – ответил я. – Остается только играть в их игру. Главное, не выдавать себя. Запомни: я теперь восьмиклассник и выгляжу как восьмиклассник. Надо просто продолжать жить своей обычной жизнью, по крайней мере, еще год или два, делая вид, будто мы вообще не знакомы!

– Боже! – воскликнула Мона и рыдая обхватила мою шею руками. – Как я могла сомневаться в тебе?!

– Боже! – закричал я. Я уперся лбом в холодный кафель, скрючился на полу и прорыдал еще примерно полчаса. Потом мне стало немного лучше.

Лучше мне было до тех пор, пока не пришла вьетнамка. Она обычно приходит три раза в неделю. Она довольно пожилая, ей лет шестьдесят, я бы сказал, и с разговорами у нее не очень. Не говоря ни слова, вьетнамка прошелестела мимо меня, зашла в кухню и тут же вышла оттуда с пылесосом. Я некоторое время смотрел за ее передвижениями, а потом, наконец, подошел к ней и сказал, чтоб не приходила следующие две недели. Мне хотелось побыть одному. Я объяснил ей, что все это время родителей не будет дома и что достаточно прийти через две недели во вторник и привести дом в порядок к их возвращению. Донести все это до нее было трудно. Я думал, она от радости тут же выронит пылесос из рук, но оказалось совсем не так. Сначала она вообще мне не поверила, поэтому пришлось показать ей список дел для меня и все, что папа напокупал мне перед отъездом, и обведенную в календаре красным карандашом среду, когда он намеревался вернуться. Но вьетнамка все еще мне не верила. Тогда я показал ей двести евро, оставленные отцом. Тут до меня и дошло, почему она так вцепилась в чертов пылесос: решила, что ей не заплатят, раз она не будет работать. Пришлось объяснять, что деньги она, конечно, все равно получит. Это было ужасно неловко. Никто ничего не заметит, сказал я. Втолковывать ей все это было ужасно трудно, она же не говорит по-немецки. Наконец, после того как мы оба чуть не сотню раз потыкали указательными пальцами во вторник через две недели на кухонном календаре, пристально посмотрели друг другу в глаза и покивали головой, она все-таки ушла.

От всех этих объяснений я совершенно выдохся. Я не понимаю, как разговаривать с такими людьми. Раньше у нас за садом ухаживал индиец (сейчас в целях экономии от него отказались), и с ним было совершенно так же. Жутко неловко. Я всегда пытаюсь общаться с ними по-нормальному, а они ведут себя как прислуга, которая делает за тебя черную работу. В общем-то, это, конечно, так и есть, но мне же всего четырнадцать лет. Родителей это не напрягает, и меня, когда они рядом, тоже не напрягает. Но оказавшись наедине с этой вьетнамкой в одном пространстве, я чувствую себя настоящим Гитлером. Так и хочется вырвать у нее тряпку из рук и самому заняться уборкой.

Я проводил вьетнамку до двери. В тот момент мне хотелось подарить ей что-нибудь, но я не знал что. Поэтому я только торчал на пороге и махал ей вслед, как дурак. Я был страшно рад, что наконец остался один. Я убрал инструменты, которые так и валялись во дворе, а потом просто стоял и глубоко вдыхал теплый вечерний воздух.

Через улицу, по диагонали от нашего дома, Диккерхоффы у себя в саду жарили на гриле сосиски. Их старший сын помахал мне щипцами. Он невозможный придурок, как и все наши соседи, поэтому я быстро отвернулся и стал смотреть в другую сторону. Там с громким скрипом вниз по улице катился велосипед. Впрочем, «катился» – это несколько преувеличенно, да и «велосипед» тоже. Это была рама от старого женского велосипеда с разного размера колесами и ободранным кожаным седлом. Спереди в качестве единственного украшения на тросе болтался ручной тормоз, напоминавший перевернутую антенну, заднее колесо спущено. Верхом на этой развалине – Чихачёв. Он был последним человеком в мире (после моего отца, конечно), которого мне хотелось видеть в тот момент. Но по выражению его монгольского лица сразу стало ясно, что рассчитывать на взаимность в этом отношении мне не приходится.