Вольфганг Херрндорф - Гуд бай, Берлин!

Ровно так он смотрел на меня пару лет назад, когда решил, что нужно поговорить со мной о сексе. Так он смотрел, когда из-за какой-то аллергии на кошачью шерсть он куда-то отдал не только нашу кошку, но и обоих моих кроликов, которые жили в саду, и даже черепаху. Вот и сейчас у него было такое выражение лица.

– Я только что узнал, что мне нужно уехать по работе, на переговоры, – сказал он так, будто его самого это ужасно вышибло из колеи. На лбу глубокие собачьи морщины. Отец немного помялся, но все было яснее ясного. Он просто собирался оставить меня одного на две недели.

Он сделал такое лицо, которое должно было выразить, что мне нужно изо всех сил подумать, смогу ли я вынести это печальное известие. Справлюсь ли я? Целых четырнадцать дней один в этом враждебном мире с бассейном, кондиционером, службой доставки пиццы и видеопроектором? Ну да, – мрачно кивнул я, – попытаюсь, наверно, даже выживу.

Складки на лице отца разгладились только на секунду. Наверно, я слегка переборщил.

– Только без глупостей! Не думай, что раз никого нет, тебе все можно. Я оставляю тебе двести евро, уже положил их внизу в шкатулку. А если что-нибудь случится, сразу же звони мне.

– Прямо на переговоры.

– Да, прямо на переговоры, – он зло посмотрел на меня.

Вечером отец еще несколько раз звонил маме, якобы жутко волнуясь за нее. Во время последнего разговора с мамой за отцом приехала секретарша. Я специально спустился посмотреть, та же у отца секретарша или новая. Секретарша была та же. Она офигительно красивая и всего на пару лет старше меня, ей, наверно, девятнадцать. Смеется она жутко много. Я ее в первый раз увидел года два назад, когда заходил к папе в офис. Тогда она ерошила мне волосы и смеялась, пока я усердно ксерокопировал свои правую и левую половины лица, руки и босые ноги. Жаль, что она больше так не делает – в смысле, не ерошит мне волосы.

Она вышла из машины в шортах и экстремально обтягивающей кофточке. Стало очевидно, о какой командировке идет речь. Кофточка на ней была такая обтягивающая, что прекрасно просматривался весь рельеф, до мельчайших подробностей. Меня не задевало, что отец не особо пытается что-то скрывать и не разыгрывает спектакль со спецэффектами. В принципе это было совершенно не нужно. Мои родители все прекрасно друг про друга знают. Мама знает, что делает отец. Отец знает, чем занята мама. А оставшись наедине, они друг на друга орут.

Но почему они не разведутся, я долго не мог понять. Некоторое время я считал, это что из-за меня. Или из-за денег. Но потом до меня дошло, что им просто нравится кричать друг на друга, нравится быть несчастными. Я об этом читал в каком-то журнале: есть люди, которым нравится, когда им плохо. То есть такие, которым хорошо, только когда им плохо. Правда, надо признаться, я не очень хорошо это понял. Но кое-что мне эта теория прояснила, а кое-что так и осталось непонятным.

В любом случае лучшего объяснения поведению моих родителей у меня пока не было. А я действительно много об этом думал – так много, что даже голова от этих мыслей стала болеть. Это как рассматривать объемные картинки: смотришь на такой узорчик и вдруг видишь что-то прежде невидимое. У других это всегда получается, а у меня почти никогда не выходит. Всегда в тот самый момент, когда мне, наконец, удается увидеть секретную картинку – на ней обычно какой-нибудь цветок или олень или еще что-нибудь в этом духе, – все сразу же исчезает, и у меня начинает болеть голова. Точно так же происходит, когда я думаю о родителях – от этого у меня тоже болит голова. Поэтому я больше на эту тему стараюсь не думать.

Пока папа собирал чемодан, я стоял внизу и беседовал с Моной. Да, ее зовут Моной, папину секретаршу. Она сказала мне, что сегодня ужасно жарко, а в ближайшие дни будет еще жарче – в общем, обычную чушь. Но узнав, что мне придется провести каникулы в одиночестве, она так сочувственно на меня посмотрела, что у меня у самого чуть слезы не потекли при мысли о своей печальной судьбе. Какой я несчастный, покинутый родителями, Богом и всем миром! Я подумал, не попросить ли Мону поворошить мне волосы, как тогда у ксерокса. Но так и не решился. Вместо этого я все время пялился на пейзаж ровно в миллиметре от ее обтянутой кофточкой груди и слушал, как она щебечет о том, какой потрясающе ответственный у меня отец и все такое. Да, в том, что становишься старше, есть свои недостатки.

Я все еще был погружен в созерцание пейзажа, когда в холл спустился отец с чемоданом.