Олег Суворов - Красотки кабаре

– Я тоже не вижу. – отозвался Гейне, блестя своими ироничными глазами. – Подойду-ка поближе и посмотрю.

И он так успешно «посмотрел», что получил приглашение посетить Рашель в ее загородном доме за много миль от Парижа. Однако там его ожидал конфуз – когда он явился и его посадили за стол, перед ним поочередно предстали: мать актрисы, отец, старший брат и младшая сестра. Гейне с нетерпением выдержал все церемонии семейного представления, но когда сама Рашель так и не появилась, обратился к присутствующим с недоуменным вопросом.

«Она уехала, – отвечали ему, – но вот вся ее семья».

После этого он принялся хохотать так, что хозяева едва не сочли его за сумасшедшего. А ему всего-навсего вспомнился случай с одним из его приятелей, который отправился посмотреть на чудовище, расписанное во всех газетах. Согласно им, оно якобы родилось от карпа и кролика. Когда он прибыл на место и спросил: «Где чудовище?» – ему отвечали: «Мы отправили его в музей, но вот карп и кролик, можете убедиться сами».

Когда у человека не остается никаких надежд, когда все его мучения достигают своего апогея, когда безжалостным роком он лишен всего, что еще привязывало его к этому миру, у него все же имеется последний шанс обрести ускользающий смысл жизни – проявить мужество перед лицом смерти. В субботу, 16 февраля 1856 года Гейне достойно воспользовался этим шансом, последний раз выронив из руки карандаш. И таким спокойным, гордым и благородным было его застывшее лицо, что окружающие испытывали какое-то невероятное, успокоенное благоговение – им было хорошо при виде смерти! Как истинный поэт, Гейне позаботился о своем завещании заранее:

– Неужели вы были в концлагере? – с ужасом воскликнула Берта, глядя в лицо собеседника широко раскрытыми глазами.

Морис Дан со вздохом кивнул головой.

– Это был самый страшный период моей жизни.

Разговор происходил в полдень седьмого дня плавания на верхней прогулочной палубе. С недавних пор Берта большую часть дня проводила в обществе молодого скрипача. Эмилия, продолжавшая пребывать в печальном расположении духа, относилась к этому с пониманием.

– Теперь я себе представляю, что такое ад, – продолжал Морис. – И знаете, какие мелодии популярны в аду? Оказывается, совсем не похоронные марши, а лучшие вальсы Штрауса и чардаши Кальмана!

– Но как вы там оказались? За что?

– Я был арестован во время одной из уличных облав. Причина очень проста: я – еврей, а вы и сами знаете, как нацисты относятся к евреям. Правда, ходили еще слухи о том, что перед первой великой войной, когда Гитлер прозябал в Вене и рисовал открытки, его однажды арестовала полиция за драку в общественном месте с каким-то молодым сионистом. И вот теперь, став диктатором, он вдруг вспомнил об этом и решил истребить всех венских евреев, надеясь, что среди них окажется и его давний обидчик.

– Но это же нелепо и чудовищно!

– Все, что связано с диктатурой маньяков и глупцов, подходит под это определение. Мы бежим из Восточного полушария в Западное, надеясь, что хоть там отыщем спасение от захлестнувшего наш собственный континент безумия. И ведь бежим не откуда-нибудь, а из гордящейся своей цивилизованностью Европы, которую сейчас жадно делят между собой два полоумных диктатора, два недоучки – австрийский художник и грузинский семинарист! Вы слышали последние новости – Сталин отнял у Румынии Бессарабию и Северную Буковину?

Берта отрицательно покачала головой, но Морис, погруженный в собственные мысли, даже не заметил этого, продолжая рассуждать вслух.

– И самый нелепый поступок – это именно бегство. Мы бежим, даже не пытаясь сопротивляться. В Старом Свете еще только Англия, благодаря Ла-Маншу, продолжает сохранять независимость – но надолго ли? Нацисты уже откровенно готовятся к вторжению на Британские острова и воздушной войне. Меня убивает эта бездумная и безропотная покорность старейших европейских наций. – И Дан с силой стукнул худым кулаком по поручням. – Некоторые из них, вроде датчан, вообще не сопротивлялись, другие сопротивлялись, но совершенно бездарно и трусливо. – Он вдруг вскинул на Берту затуманенный взгляд. – А знаете, как эсэсовцы воспитывают в заключенных покорность?