Таня Валько - Арабская жена

— Девочки тоже хотят выйти, — упрямо продолжает она, как всегда, настаивая на своем. — А ты вылеживайся и толстей перед телевизором.

— Решительно не согласна. — Я преграждаю ей путь.

Мать фыркает и выходит на террасу. Марыся, с палкой в руке, в одних трусах и тоненькой майке, качается от порывов ветра. Я вытаращила глаза, заметив дорожную коляску с Дарьей, готовую к прогулке. Какая же моя мать упрямая! И в голову ей не приходит, что она подвергает маленьких детей, своих внучек, опасности только ради того, чтобы настоять на своем.

— Ты, если хочешь, можешь идти даже в пекло, но прочь от моих детей! — кричу я, выбегая на террасу и преграждая ей дорогу. — Марыся, домой!

Девочка разворачивается и мигом бежит в дом.

— Глупая коза! — восклицает мать. — Иногда я задумываюсь, почему у меня такая тупая дочка. — Она едва говорит, так как от ветра у нее сбивается дыхание. — Выйду хотя бы на десять минут. — Мать хватается за ручку коляски и старается меня объехать.

— Если хочешь, иди хоть на час! Дорога свободна, я уже тебе сказала! Но мои дети останутся дома. В особенности малютка Дарья. — Я упрямо топаю, потому что мать доводит меня до бешенства.

— Я забираю ее с собой. — Она тянет коляску в свою сторону, а я в свою.

Ребенок смотрит на нас своими маленькими, как пуговички, глазами, поочередно переводя взгляд с меня на сумасшедшую бабку с растрепанными волосами. Затем Дарья кривит личико, думая заплакать, но звука пока не слышно.

— Видишь, чего ты добилась?! — Мать кивает на малышку. — Была спокойная и довольная, а ты, как всегда, делаешь все, чтобы ее расстроить. В конце концов ты всех доводишь до бешенства.

Это уже было слишком. Я не буду выслушивать ее грубости.

— Хватит! — кричу я и резко дергаю коляску к себе.

Мать утрачивает равновесие, и ручка выскальзывает из ее вспотевших рук. Я падаю на спину и с испугом смотрю на то, что происходит. Вижу, как непривязанная Дарья, высвободившись из тоненького одеяльца, словно мячик пролетает надо мной и приземляется в кустах, покрытых толстым слоем серой пыли. Мы с матерью застываем. Через минуту, которая длится вечность, малютка заходится от плача. Мы вскакиваем. Я первой хватаю мою бедную доченьку и со злостью отталкиваю мать локтем.

— Довольна, теперь тебе не скучно?! — истерично выкрикиваю я срывающимся голосом.

Я вбегаю в дом, кладу ребенка на канапе и осматриваю ее тельце. Сопящая мать, всхлипывающая от страха Марыся и тихая Джойси стоят за моей спиной. Потная, вся в пыли, Дарья продолжает кричать и все никак не успокоится.

— Что с тобой? — спрашиваю я у малышки, как будто она может ответить мне. — Скажи мамочке.

Осторожно прикасаюсь лбом к ее животику, так как боюсь нажать сильнее.

Как узнать, сломано ли у нее что-нибудь или, что еще хуже, повреждено внутри?

— Мадам, я принесу воды. — Джойси высказывает здравую мысль. — Отмоем ее — лучше будет видно.

Мы смыли с малютки грязь и пыль. Теперь видно несколько небольших царапин на личике и ручках. Острые ветки не попали ей в глаза, но в нескольких местах содрали кожу на голове. Из ранок среди реденьких волос тонкой ниткой течет кровь. Трясущимися руками раздвигаю кудряшки и промываю раны. Плач Дарьи переходит в рев, она бьет ручками и ножками. По очереди хватаю их своей рукой и осторожно провожу по ним, пытаясь прощупать. Я не вижу никаких изменений, но много ли я в этом понимаю? Я ведь не врач. Как сейчас, при таком вихре, попасть в амбулаторию? Ахмеду добираться в одну сторону около двух часов, так как на улице, несмотря на то что только двенадцать дня, серо, как в сумерки, и видимости никакой. Пустынная буря. Если я расскажу ему о том, что случилось, он так разнервничается, что не сможет думать о безопасности, и жди тогда беды.

— В городе можно было бы даже пешком пойти к доктору, — гробовым голосом произносит мать. — На этом безлюдье всем придется сдохнуть.

— Заткнись! — Я поворачиваюсь к ней лицом и шлю ей взгляд, полный ненависти.

— Как ты со мной разговариваешь? Ты думаешь, я твоя служанка?!

— Повторяю тебе, заткнись, потому что у меня нет больше сил выдерживать это! — предостерегаю я ее, доведенная до крайности. — Если бы не твоя глупая затея насчет прогулки, ничего бы не произошло. Как же, тебе надо было пререкаться со мной и во что бы то ни стало настоять на своем! Жили мы тут себе спокойно и счастливо, — добавила я в конце.

— Ах, значит так?

— Да. — У меня нет охоты дольше скрывать, что ее пребывание у нас пора бы закончить.