Александра Маринина - Ад

— Папа! Что ты такое говоришь? Ты еще проживешь…

— Три дня назад Евгений Лебедев умер, — грустно произнес отец. — А сегодня в новостях сообщили, что умер Окуджава. А они оба ведь были моложе меня. Зажился я, Любочка, подзадержался на этом свете. Видно, и мне уже пора.

— Прекрати, — рассердилась Люба. — Даже слушать не хочу. Что за глупости?

Но отец не стал вступать в дискуссию, а вместо этого пустился в воспоминания о том, как смотрел спектакль «Холстомер», когда Большой драматический театр из Ленинграда приезжал в Москву на гастроли, и какой потрясающий был в этом спектакле Евгений Лебедев, и как жаль, что такого великого актера больше нет. Вспоминал он и Булата Окуджаву, и его стихи и песни, мода на которые началась еще в шестидесятые годы.

— Андрюша Бегорский подарил вам с Родькой его пластинку на свадьбу, помнишь?

Люба мысленно ахнула. Ну и память у ее отца! А ведь действительно, был такой подарок.

— Папочка, с твоей памятью надо мемуары писать, а не к похоронам готовиться, — пошутила она. — Ты в отличной форме и сам это понимаешь.

Но все уговоры оказались бесполезными. Почему-то именно после этих двух последовавших друг за другом смертей Николай Дмитриевич начал резко сдавать, перестал выходить из дома и стал считать себя по-настоящему старым. Люба боролась с этим, как ей казалось, капризом почти месяц, после чего начала ежедневно навещать отца и водить его на прогулку. Через две недели, прожитые в таком режиме, она поняла, что совершенно запустила собственный дом, на который у нее просто не оставалось времени, и поставила перед отцом вопрос о совместном проживании.

— Папа, нам надо съехаться, — твердо сказала она, приведя однажды отца из поликлиники. — Я не могу ездить к тебе на другой конец города каждый день, а если я не буду приезжать, ты так и осядешь дома, даже к врачу не сходишь, даже свежего хлеба и молока не купишь. Это не дело.

— Я не собираюсь переезжать к тебе, — решительно отказался Головин. — У вас и так места нет.

— Но есть Колина комната…

— А что будет, когда он вернется? — возразил отец. — Он же не навсегда уехал в эту свою заграницу, контракт закончится, и он приедет. Где мы будем тесниться? Нет, нет и нет.

— Ну хорошо, можно же обменять две наши квартиры на большую, из четырех или даже пяти комнат, и всем найдется место. Ты не можешь жить один.

— Могу, — упрямился он. — Я прекрасно живу один вот уже много лет. Ты будешь приезжать, как раньше, и достаточно. Из этой квартиры я никуда не двинусь, здесь умерла моя мама, твоя бабушка, здесь мы жили с Зиночкой, и здесь я умру.

— Но я не могу приезжать к тебе каждый день, — объясняла Люба. — У меня есть семья, и она нуждается в заботе и уходе. Я просто ничего не успеваю.

Отец надулся.

— Конечно, — проворчал он, — я всем в тягость, я всем мешаю. Лучше бы мне скорее умереть.

— Папа!

Николай Дмитриевич отвернулся и смахнул старческую слезу. У Любы сжалось сердце. Ну как, как оставлять его одного? Такого жалкого, такого старого, такого беспомощного и одинокого. Но нельзя же забросить из-за этого мужа и дочь! Или можно?

— Когда ты приедешь? — спросил Николай Дмитриевич, провожая дочь до двери. — Завтра?

И столько мольбы, столько страха было в его глазах, что Люба чуть не разрыдалась.

— Завтра, — кивнула она. — Я обязательно приеду завтра. Не скучай.

Вернувшись домой, она позвонила Тамаре.

— Я не знаю, что делать, — пожаловалась Люба. — Папа категорически не хочет съезжаться с нами. Но он уже не может жить один. Вбил себе в голову, что он уже совсем старый, перестал гулять, ходить в магазин, в поликлинику. Если так будет продолжаться, он очень быстро ослабеет и действительно состарится. Я пробовала ездить к нему каждый день, но…

— Я поняла, — перебила ее Тамара. — Дай мне месяц.

— Для чего? — не поняла Люба.

— Я продам дело и приеду. Буду жить с папой.

— Ты с ума сошла! — задохнулась Люба. — Как это — ты продашь дело? Дело, которое вы начинали вместе с Гришей, которое вы поставили на ноги, которое ты потом так подняла! Это невозможно!

— Это возможно, Любаша, — мягко возразила Тамара. — Ко мне давно подкатываются с просьбой продать салон. Раньше я отказывалась, а теперь сам бог велел согласиться.

— Но ведь жалко!

— Жалко, — согласилась Тамара. — И папу жалко. И тебя. Ты хочешь, чтобы салон оказался для меня дороже вас?

— Нет, но…

— Вот именно, — жестко заключила сестра. — Я всегда учила тебя различать главное и неглавное. Сейчас папа и ты для меня куда важнее дела. Я достаточно лет этому делу отдала, я назанималась им вдосталь, пора и честь знать. Денег я уже и так заработала достаточно, а если продам салон — вообще стану миллионершей. Вернусь к папе и буду жить припеваючи.