Александра Маринина - Ад

— Кирилл, а на какие деньги это все покупать? У меня, между прочим, финансовая дисциплина, я не могу дать указание бухгалтерии просто вынуть из кассы наличные и послать людей в магазин, — озадаченно произнесла Аэлла.

— А вы заплатите из своих, — беззаботно ответил Кирилл. — Вы же не обеднеете от этого, а репутацию клиники сохраните.

— Вы довольно ловко распоряжаетесь чужими деньгами, — сухо заметила она, недовольная тем, что сама не смогла додуматься до таких простых и очевидных решений. — Ну хорошо, допустим, я таким образом накормлю больных обедом. А что делать с ужином? Покупать продукты в магазине уже нельзя будет, на такой жаре они до вечера не долежат.

— А вот для этого, дорогая Аэлла Константиновна, я и просил вашего секретаря узнать, кто из сотрудников клиники проживает в районе, не затронутом авариями. Вы звоните и договариваетесь, что пришлете ему в помощь двух человек с продуктами, и пусть они приготовят полноценный горячий ужин для больных. Найдите где-нибудь пару десятков термосов для чая, кофе, супов, найдите термосберегающую посуду для каши и пюре, в конце концов, никто не отменил старого дедовского способа, при котором кастрюлю заворачивали в теплое одеяло. Хорошо бы, чтобы нужный сотрудник жил не очень далеко от клиники, но это уж как повезет.

Аэлла посмотрела на Тарновича и поразилась произошедшей с ним перемене: глаза сверкали, он весь подобрался, словно готовился к прыжку, и стал на несколько лет моложе. Профессиональными глазами она ощупывала его лицо, пытаясь представить, как он выглядел лет в тридцать пять, на пике мужской красоты, и снова шевельнулось ощущение, что она его видела. Наверное, пятнадцать-двадцать лет назад он снялся в каком-нибудь модном фильме. «Что с мужиками делает разгульная жизнь, — с сочувствием подумала она. — Я лет на десять старше его, а выгляжу куда лучше. Даже, пожалуй, моложе».

Кирилл между тем закончил диктовать план первоочередных мероприятий, и работа закипела. Аэлла сразу же забыла, что перед ней всего лишь пациент, пришедший на консультацию, Тарнович включился в работу, словно был штатным сотрудником клиники, он вызвался поехать за термосами и специальными кастрюлями, его не было очень долго, и Аэлла уже подумала было, что он уехал совсем и больше не вернется. «Зачем ему эти хлопоты? — думала она. — Он небось и сам не рад, что ввязался и начал мне помогать, он передумал и просто сбежал. Что ж, его можно понять. Если он в течение получаса не объявится, придется самой ехать за термосами и кастрюлями, будь они неладны. Если бы работал Интернет, я бы дала указание Кате найти фирму, которая работает с доставкой, и все привезли бы сюда. Да, без электричества — как без рук. Надо было мне хотя бы записать номер его мобильника, сейчас можно было бы позвонить и узнать, когда он вернется. Дура, не догадалась».

Но Кирилл Тарнович вернулся около четырех часов и сразу же велел собираться тем, кто поедет готовить горячий ужин.

— Я сам их отвезу и привезу обратно, — решительно сказал он. — А вы занимайтесь больными.

Медперсонала не хватало, многие в такую жару, сдав смену, уехали на дачи, и в палатах пришлось сидеть всем вплоть до администраторов. Аэлла, беспокоясь за состояние больных, страдающих, помимо всего прочего, и от жары, сама каждые полчаса заходила в каждую палату и проверяла, все ли в порядке. Ей смертельно хотелось присесть, вытянуть ноги и выпить чашку кофе, но возможности такой не было. Она носилась по зданию клиники, отвечала на многочисленные вопросы, объясняла, ругала, проверяла, благодарила за проявленную инициативу, разговаривала по телефону с родственниками больных, успокаивала, сердилась, радовалась…

Наконец все закончилось. Больных накормили ужином, а спустя примерно час электроснабжение в районе было восстановлено. Все это время Кирилл, вернувшийся с горячей едой, сидел в кабинете Аэллы, терпеливо слушал ее жалобы на капризных больных и их непонятливых родственников и на нерасторопность персонала, наливал ей кофе из термоса и утешал. Никогда в жизни никто не утешал Аэллу Александриди, потому что она всегда была самой успешной, самой умной, самой первой и в утешениях не нуждалась. Ни у кого просто не было повода ее утешать. И она сама была свято уверена в том, что ей это не нужно.

И вдруг оказалось, что нужно. К концу дня она выдохлась окончательно, она изнемогла от напряжения, от голода и жары, хотелось оказаться дома, поесть, заварить хорошего чаю и вытянуться на диване под прохладными струями кондиционера. Но сил встать и дойти до машины у нее не было, а мысль о бесконечном стоянии в пробках вызывала содрогание.