Евгений Шкловский - Точка Омега

М. часто можно было видеть там поздними воскресными вечерами. Охрана уже не обращала на него внимания и даже позволяла оставаться на территории дольше, чем другим, несмотря на время закрытия. Прогуливается человек и пусть прогуливается, к тому же одному из охранников он спас жизнь, когда у того вдруг случился сильный сердечный приступ. Не окажись он рядом, все могло бы кончиться плачевно.

В жизни М. ничего не изменилось: клиника, пациенты, несколько запущенная холостяцкая квартира… Он же все ждет новой встречи, да, с тем самым человеком в плаще и шляпе, который обещал, что его позовут. Ему надо кое о чем расспросить его.

Правда, теперь он не очень уверен, что та встреча действительно была, а не пригрезилась ему. Однако бронзовый Иисус по-прежнему так же близок, и если он вдруг долго не видит темный печальный лик, то жизнь как бы теряет смысл.

А однажды М. приносит с собой клещи и начинает вытаскивать гвозди, которыми прибиты доски, закрывающие проход внутрь башни, расположенной неподалеку от памятника. Гвозди толстые, ржавые, перегнутые, выдираются с трудом и неприятным громким скрежетом.

Когда все-таки удается отодрать несколько досок и пробраться внутрь, он видит пустое холодное помещение, в ноздри ударяет подвальный запах затхлости и заброшенности, узенькие ступеньки, ведущие наверх, на стену, покрыты наледью, так что и ступать на них боязно.

М., опираясь рукой о стену, зачем-то все-таки ступает осторожно на первую, потом на вторую, на третью, на четвертую, но на пятой (а может, и на шестой) подошва соскальзывает, и он, судорожно взмахнув руками, падает, ударяясь затылком сначала о стену, а потом и о ступеньку.

Видит же он в последнюю минуту скорбные черты бронзового черного Иисуса, хотя, возможно, это черты Иисуса с картины Крамского, а впрочем, не исключено, и лицо с Туринской плащаницы, и не скорбное, а просветленное…

Опять насс… под подушку. Он даже слышал журчание, но все никак не мог проснуться, а когда проснулся, то было поздно – подушка снизу мокрая, и вокруг расплылось – гадкое желтое пятно, запах. Уже было однажды, вроде как он сам, но это неправда. Жаловаться не стал, молча лежал на мокром, пока само не подсохло. Все равно могли не поверить, да и стыдно. И еще – почему он? Что в нем такого, что именно ему?

Подло, так им и сказал.

Ну да, самый мелкий, самый худосочный (бабушкины слова), ну и что? Ничего плохого ведь он им не сделал. Тогда почему?

Ага, осрамить хотели, главным образом перед девчонками. Ну да, он с ними дружит. В бадминтон играют, волейбол, в колдунчики…

В одну он даже вроде слегка влюблен. И вообще проще с ними, нежели с парнями. Девчонки – они другие: мягче, веселее, да и вообще – милые свежие личики, звонкие нежные голоса…

Как только появлялась возможность остаться в девчоночьей компании, он тут же ею пользовался. Разумеется, это не могло пройти незамеченным, – лишний повод для издевательств. «Юбочник», дразнили, «девчонка» и еще рьянее придумывали для него новые испытания: засовывали во сне между пальцами ног бумажку и поджигали («велосипед»), подкладывали в постель лягушку, мазали лицо зубной пастой, не говоря уже про «темные», которые устраивались ему чуть ли не через ночь. Гнусно! Мечталось стать сразу большим и сильным, отомстить обидчикам, а иногда… иногда… Правда, лучше бы уж родиться девочкой!

Не было уже сил терпеть, единственное, что оставалось, – сбежать из лагеря. А куда? Родителей дома нет, они в отпуске, далеко, в квартиру не попасть. Да и вернут наверняка. И все равно бы сбежал, уже готов к этому, даже маршрут выбран, каким уйдет из лагеря, – через пахучие заросли бузины, там в заборе отодвигается одна доска (только он и знал).

После очередной «темной», выждав некоторое время, пока все угомонятся и заснут, он быстро одевается и выпрыгивает в окно.

Ночь довольно прохладная, зябко. Лагерь крепко спит, зарывшись в теплые постели, в глубину сбивчивых детских снов, покачивается в нежной лунной купели.

Он же никак не может ни на что решиться, все колеблется и, чтобы определиться окончательно, стучит в окно девчоночьей комнаты, к подружкам. Поначалу никто не откликается, потом за стеклом возникает заспанное лицо.

«Ты?»

Звякает шпингалет.

Всё, больше он здесь не останется, он уйдет сейчас, просто решил попрощаться. Голос слегка дрожащий (зябко), по-ночному хрипловатый, осекающийся. «Погоди, – останавливают его. – Лезь сюда, простудишься».