Евгений Шкловский - Точка Омега

А как-то она с улыбкой и даже какой-то игривостью в голосе объявила:

– Батюшка сказал, что я должна любить тебя.

– Да ну?.. – одобрительно отозвался Вадим.

– И слушаться, – неожиданно добавила она.

Отношения со священниками и вообще с церковью у нее были сложные. Стараться-то она, может, и старалась, но по-настоящему принять обряд не могла. Конечно, бывали прорывы, когда церковный свет наполнял ее, душа смирялась и принимала все как есть, однако куда чаще она чувствовала себя угнетенной, впадала в депрессию.

За смирением следовал бунт – против мужа, против священника, против такой религии. Какой такой? Приземленной, вот какой! Ее вновь уносило куда-то еще, и в этом метании для нее было больше смысла, нежели в обычной жизни. Только вот не к добру.

Болезнь, тихой сапой подкрадывавшаяся к ней, похоже, показалась ей провозвестником новой жизни, она не захотела ей сопротивляться.

– Почему я должна слушать поучения, которые исходят от человека, пусть даже и принявшего сан, но не вызывающего у меня уважения? – спрашивала она то ли Вадима, то ли себя.

Доходило до слез, до полной растерзанности.

Неизвестно, завидовала ли Оксана сестре Вале или нет, но она часто брала сестриного двухлетнего сына Павлушку на руки и вообще охотно проводила с ним время, отпуская сестру по всяким делам. Она была старше и Валю опекала, но в жизни та ее опередила, выйдя замуж в девятнадцать и в двадцать уже нянча малыша. Однако в трепетной любви Оксаны к племяннику тоже было что-то слишком напряженное, можно даже сказать, болезненное.

Однажды, гуляя в парке все вместе, попали под начинающийся дождь, который быстро превратился в ливень, а еще через минуту разразилась настоящая гроза. Мгновенно вымокли до нитки, но в надежде, что туча вскоре уйдет и дождь станет хотя бы слабее, спрятались под большим кленом. Едва дождь хлынул, Оксана сразу же схватила мальчугана на руки и крепко прижала к себе, стараясь, чтобы малыш не промок, да где там, дождь, похоже, и не собирался униматься. Павлушка, глядя на взрослых, ежащихся под довольно прохладными струями, весело смеялся. Невдалеке погромыхивало, стоять под деревом становилось небезопасно, нужно было срочно бежать домой или искать более надежное укрытие.

Они вышли на дорожку, и тут же, прямо над ними (так показалось), ослепительно сверкнуло, а еще через секунду небо буквально раскололось. От такого неожиданного мощного раската все аж присели. Хорошо, Павлушка не испугался – либо не успел, либо просто не понял, в чем дело.

Оксана же с исказившимся лицом, в котором совершенно отчетливо читался ужас, бросилась к сестре и буквально впихнула малыша той в руки, и тут же все бегом устремились к выходу из парка. Оксана чуть приотстала, дождевые струи заливали глаза, волосы нависали на них мокрыми прядями – вид почти безумный.

Позже, когда уже остались наедине с Вадимом, она призналась, что испугалась за Павлушку… именно из-за себя. Почудилось, что на руках у матери он будет в большей безопасности, потому что сестра… ну как бы это выразить… более чиста, чем она, и если бы Бог решил наказать именно ее, Оксану, то это не должно было коснуться малыша.

Такие вот фантазии.

Оказывается, себя считала очень грешной. Какие уж грехи она за собой числила – неведомо, но только после той прогулки долго еще была сама не своя. Глаза в темных обводах запали, а волосы всякий раз скручивались в такие же, как в тот день под ливнем, кудельки-висюльки. Жалко смотреть.

Как-то Оксана сказала, что у Вадима ноги футболиста.

Это можно было воспринимать как комплимент, а он почти обиделся.

– Ну и что в них такого? – спросил он.

– Толстые сильные ноги, – сказала Оксана.

– Нормальные ноги, – возразил Вадим, который никогда не задумывался, какие у него ноги, так что это неожиданное замечание его озадачило. Сильные – ладно, пусть так. Но толстые… Да и насчет футболиста. Зная ее отношение к футболу, можно было усомниться в позитивности этой оценки.

Футбол для нее был только развлечением, причем именно мужским, ни присутствие на стадионах женщин, ни женский футбол ее нисколько не убеждали. Да и развлечение, на ее взгляд, малопривлекательное. То, что Вадим много писал о нем, ее удивляло: как можно заниматься такой ерундой? Одно дело серьезная журналистика, насущные проблемы и тому подобное, другое – такая чепуха. Даже то, что Вадим зарабатывал этим, ничего не меняло. В конце концов, он мог бы это делать как-то иначе, и писать мог о другом. А вот разменивался.