Евгений Шкловский - Точка Омега

Понять бы, что могут означать эти видения во сне и наяву, какой в них таится смысл. Если существует вирус безумия (а никто не доказал обратного), то, увы, не исключалось, что он тоже может свихнуться – вслед за Оксаной. Не исключено, что и в нем поселилось.

Вадим не хотел.

Первый кризис случился с Оксаной в том самом году, когда убили великого пастыря. Он и вправду был великий, хотя никто этого слова не произносил. У кого подобные эпитеты в ходу, так это у них, у спортивных журналистов и комментаторов, несущих в микрофон что ни попадя. Разменная монета, как и всякие другие высокие слова типа «подвиг», «героизм», ну и прочие. Что ни спортсмен, то великий. Даже мировых рекордов не требовалось.

А священник именно таким и был – столько душ поддержал, стольких обратил к вере, даже самые закоснелые шли к нему на крещение и исповедь. Зарубили же сермяжно топором, жестоко и страшно. И умер он, обливаясь кровью, возле собственного дома, откуда рано утром, как обычно, направился служить в свой приход. Убийство так и осталось нераскрытым. То ли госбезопасность постаралась, не по нутру им было его влияние, то ли ревнивцы и завистники из его собственной епархии, то ли фанатик, кем-то наущенный, в тяжком хмельном помрачении…

Правда, иные полагали, что священнику не миновать было именно такого мученического конца. Нужно было пострадать, чтобы праведное дело его укрепилось и в пастве, и в мире. А ведь как хорош был – и в мужской стати, и в служении, и в понимании человека! Красив был красотой почти библейской, ума исключительного, чистый, благородный человек, а забили, как скот.

Не умещалось в сознании.

Тогда-то в руках у Оксаны и появилось Евангелие. Маленькая плотная книжечка в клеенчатой голубенькой обложке. Смерть эта потрясла ее настолько, что она с головой окунулась туда, куда священник и звал своих прихожан, – в Слово Божие. Что она там искала – утешения, оправдания гибели, спасения от отчаянья, преодоления несправедливости и абсурда?

Помимо же Нового Завета на столик возле ее кровати легли стопкой книги самого священника – по истории христианства, про таинства, про Сына Человеческого.

Если кто-то полагал, что просто устранит неугодного пастыря, то он глубоко заблуждался. Происходило все ровно наоборот. Человека не было, а дело жило.

Вероятно, были и другие формы протеста, но у Оксаны эта чудовищная гибель вызвала взрыв именно религиозных чувств и, главное, желание следовать заветам покойного, стать его ученицей, о чем свидетельствовала и фотография у изголовья.

Она стала регулярно посещать службы в той церкви, настоятелем которой был священник, отмечать его дни рождения, участвовать в мероприятиях, организованных его учениками и последователями. Их круг стал ее кругом. Их воспоминания о нем были для нее также необходимы, как и его книги, словно она пыталась преодолеть ту преграду, которая разделяет живых и мертвых, воскресить того, с кем даже не была лично знакома. Сколько раз, заходя в комнату, Вадим заставал ее возле портрета. Как-то она вдруг, ни с того ни с сего, сказала ему:

– Ты должен креститься, – и посмотрела испытующе, будто решала что-то за него.

– Оксан, ты же понимаешь… – начал Вадим.

– Тебе надо креститься, – как бы не слыша, настойчиво повторила она. – Он сказал, что тебе тоже нужна защита.

– Кто это он?

– Ты знаешь кто.

Спросить, каким образом она это узнала, Вадим не решился. Только буркнул:

– Ему, однако, эта защита почему-то не помогла.

– Ты не о том говоришь, – сбить ее было непросто. – Здесь все другое, уже не человеческое, на все воля Божья. Не нам судить. Просто тебе надо пройти через это таинство, и все исполнится.

– Что все?

– Все, – повторила Оксана твердо.

Можно было возражать, доказывать что угодно, приводить всякие аргументы – бесполезно. В такие минуты она словно оказывалась внутри какого-то непроницаемого кокона, в своего рода скафандре, глаза смотрели откуда-то издалека, и это были какие-то чужие глаза, взгляд пристальный, упрямый, будто она действительно выполняла чью-то волю.

Она, впрочем, и всегда была упряма, все делала по-своему, даже когда это явно противоречило здравому смыслу. И если потом обнаруживалось, что она неправа, только поджимала губы, замыкалась, но в ошибке своей не признавалась. Нет, смирения в ней не было, хотя она, возможно, и пыталась бороться с собой.

Однажды вернулась из церкви тихая, размягченная. Такое бывало не часто, обычно она выглядела бледной, уставшей, легко раздражалась, если он обращался к ней с «пустяками». Иногда жаловалась: «Там так душно!» Или: «Что за люди! Почему, если ты вошла с непокрытой головой, тебе непременно сделают замечание, начнут шипеть в спину? И так это все недоброжелательно, будто совершаешь что-то непростительное».