Отохико Кага - Приговор

Крики между тем стихли. Стучали, скорее всего, по двери, но стук становился всё слабее и слабее и скоро совсем прекратился. Теперь слышался только плач. Причём в нём чувствовалось что-то нарочитое. Ота вообще в последнее время был склонен к театральным эффектам, всё, что он делал, он делал с излишней аффектацией. Не исключено, что и там, на спортплощадке, он просто изобразил приступ рвоты, а теперь точно так же изображал полную неподвижность. Возможно, он разыграл всё это, для того чтобы его госпитализировали. И теперь, услышав в коридоре шаги Тикаки, решил нарочно поднять шум, чтобы заполучить его к себе в палату. Но вообще-то очень трудно бывает отличить настоящую болезнь от актёрства. Тикаки тихонько, на цыпочках, приблизился к палате Оты.

За дверью виднелась скорчившаяся фигура и слышались всхлипывания. Прижавшись лицом к глазку, Тикаки затаил дыхание. Ота потёр глаза. Больничный халат был распахнут у него на груди, кожа блестела — наверное от слёз. Стараясь не производить лишнего шума, Тикаки осторожно отпер дверь, затем, неожиданно распахнув её, вошёл в палату. Ота, испуганно отпрянув, уставился на него.

— Как ты тут, Ота, не замёрз?

Ота затряс головой, но поскольку он мелко дрожал всем телом, движения его головы трудно было расценивать как ответ, они могли быть совершенно произвольны и не иметь никакого смысла.

— Почему ты плачешь? Скажи мне.

Ота ещё сильнее затряс головой и надул лиловые губы. Его рот вытянулся трубочкой, совсем как у Боку, когда тот готовился плюнуть, поэтому Тикаки на всякий случай отошёл подальше, но изо рта Оты вырвались только прерывистые звуки:

— Гы-гы-гы…

— Ну-ну, успокойся и всё мне расскажи. Встань-ка. Вот так. А теперь ложись. Ничего, всё в порядке, — кивнул Тикаки заглянувшему в дверь Ямадзаки. — Оставьте нас.

Уложенный на кровать, Ота некоторое время извивался всем телом, как брошенный на землю червяк, потом вдруг вскочил и снова задрожал мелкой дрожью. Ему было явно холодно, и он теребил ворот на халате, пытаясь его запахнуть. Тщедушное, совсем как у дистрофичного ребёнка, тельце, мокрое от слёз лицо — нетрудно было представить, каким он был в детстве, когда все дразнили его за худобу и маленький рост. Однажды он сказал, вздыхая: «Знаете, доктор, я ненавидел школу. Правда ненавидел. Меня от неё с души воротило, ну просто трясло всего. Надо мной ведь издевались все кому не лень. Обзывались, мол, у тебя отец колченогий. Папаша занимался земляными работами, и как-то ему проткнули поясницу киркой, вот он и приволакивал ногу. Из-за этого не мог работать в поле и стал разводить кроликов. И меня тоже обзывали — Тёскэ-хромоножка. Когда я пошёл в школу, меня в первый же день ребята сбили с ног и напихали в рот дерьма. Кто-то заранее подготовил кроличьих какашек. Я, конечно, в рёв и домой. За мной явился учитель и в наказание поставил меня стоять в школьном коридоре. А что я такого сделал, чтобы меня наказывать? Все, конечно, опять принялись измываться, кто во что горазд. Ну и возненавидел я эту школу! Убежишь домой — там папаша поколотит, пойдёшь в школу — там учитель бранится. Куда тут деваться? Ну, я и убегал в горы. Наша деревня в ущелье, вокруг сплошь горы. Убегу потихоньку в горы, а после уроков ребята идут меня искать. Эй, Тёскэ-хромоножка, ты где? Эй, Тёскэ-хромоножка, а ну выходи! У кого палка бамбуковая, у кого — деревянный меч, скачут по горам — туда-сюда. А я, чтоб не поймали, бегу всё дальше и дальше, спрятаться, значит, пытаюсь. Иногда сглупа попадусь. Тогда они меня разденут догола, обмотают верёвками и в задницу набьют песка. Начнёшь реветь, так они и в рот набьют, вот я молчал и губы сжимал изо всех сил. Больно, а я терплю. Боль ужасная! А уж щипало!.. Иногда у меня в заднице что-то разрывалось и начинала идти кровь. Тогда они, сдрейфив, убегали. Вы бы заглянули мне, доктор, в задний проход. Там до сих пор всё исцарапано и кал не держится, выпадает». Тикаки попросил хирурга Таки осмотреть у Ота задний проход. «Это не геморрой — сказал тот. — Ему когда-то насильно расширяли анальное отверстие. И одна из мышц, обеспечивающих перистальтику, порвана. Можно сделать операцию, сшить её, и всё будет в порядке». Глядя теперь на мокрые от слёз лиловые губы Оты, Тикаки вспомнил его искривлённый лиловый анус, находящийся между лиловых же ягодиц. Через всё тело этого тощего дистрофика проходит одна разболтанная и жалкая труба.

— Эй, Ота! Это я, Тикаки. Ты меня узнаёшь? Посмотри на меня.

— Гы-гы-гы…