Курт Воннегут-мл - Синяя Борода

– С одним психиатром, которого она встретила на пляже, – ответила кухарка.

– У него «Феррари», – добавила ее дочь. – И он придерживал стремянку, пока она клеила обои. А потом пригласил ее на званый обед в честь Джеки Кеннеди, в Саут-Хэмптоне, а оттуда – на танцы в Сэг-Харбор.

И в эту минуту мадам Берман явилась в прихожей, невозмутимая и величественная, как прекраснейший винтовой корабль на свете, французский пассажирский лайнер «Нормандия».

* * *

Когда я перед войной халтурил в рекламном агентстве, мне заказали нарисовать плакат, изображающий «Нормандию», для бюро путешествий. А когда я, уже в военной форме, собирался отплыть 9 февраля 1942 года в Северную Африку, и записывал для Сэма Ву номер своей полевой почты, небо над Нью-Йоркской гаванью застилал густой дым.

Почему?

Рабочие, которые переделывали океанский лайнер в военный транспорт, устроили в трюме прекраснейшего на свете винтового корабля пожар, быстро вышедший из-под контроля. Напомню еще раз его имя, да будет ему вода пухом: «Нормандия».

* * *

– Это совершенно возмутительно, – сказал я мадам Берман.

Она улыбнулась.

– Как я выгляжу? – спросила она.

Выглядела она чрезвычайно эротично – ее пышная фигура была подчеркнута, подтянута здесь и там, покачивалась на высоких каблуках золоченых туфелек. Облегающее платье-коктейль с глубоким вырезом спереди бесстыдно выставляло напоказ ее соблазнительные полушария. Вот кто не стеснялся использовать секс как оружие!

– Да кому какое дело, как вы выглядите!

– Кому-нибудь точно будет.

– Что вы натворили в моей прихожей? – сказал я. – Вот что я хотел бы знать, и к черту ваш внешний вид!

– Только поскорее, – сказала она. – За мной вот-вот приедут.

– Значит, так, – сказал я. – То, что вы устроили тут, не только непростительное оскорбление всей истории изобразительного искусства. Нет, вы еще плюнули на могилу моей жены! Вам отлично известно, что не я, а именно она создала эту прихожую. Я мог бы продолжать, взывать к здравомыслию в сравнении с безумием, к приличиям в сравнении с вандализмом, к дружественным отношениям в сравнении с пеной у рта. Но поскольку вы, мадам Берман, потребовали четкости и краткости в качестве условий моего самовыражения, в связи с неотвратимым прибытием вашего похотливого мозговеда, давайте вот как: катитесь к чертовой матери, и чтобы я вас здесь больше не видел!

– Фигня, – сказала она.

– «Фигня», – язвительно передразнил я. – Это, вероятно, и есть тот уровень интеллектуального дискурса, который можно ожидать от автора книг, написанных от имени Полли Мэдисон.

– Ты бы прочел хотя бы одну из них, – сказала она. – В них описывается жизнь в ее современном состоянии.

Она махнула рукой в сторону Шлезингера.

– А вы с твоим бывшим приятелем так и не продвинулись дальше Великой Депрессии и Второй Мировой.

У нее на запястье были часики, украшенные бриллиантами и рубинами, которых я раньше на ней не замечал, и они соскользнули на пол.

Тут дочь кухарки рассмеялась, и я надменно вопросил, что ее так позабавило.

– Сегодня у всех руки-крюки, – ответила она. Тогда Цирцея, подобрав часы, спросила, кто еще что уронил, и Целеста рассказала ей о моей повязке.

Шлезингер не преминул поддеть меня на предмет того, что находится под повязкой.

– Жаль, что вы не застали этот шрам, – сказал он. – Это просто ужас , а не шрам! В жизни не встречал столь омерзительного уродства.

Никому бы я такого не спустил, но от него мне пришлось это вытерпеть. У него самого имеется шрам, который напоминает дельту Миссисипи, от груди до паха. Его раскроило взрывом гранаты.

* * *

У него остался всего один сосок, и он однажды загадал мне загадку:

– Что это такое – три глаза, три соска, две жопы?

– Сдаюсь, – сказал я.

Тогда он сказал:

– Пол Шлезингер и Рабо Карабекян.

* * *

А там, в прихожей, он обратился ко мне и сказал:

– Пока ты не уронил повязку, я и не подозревал, сколько в тебе тщеславия . У тебя под ней все вполне приемлемо.

– А теперь, когда ты это выяснил, – сказал я, – можешь убираться отсюда к черту вместе с Полли Мэдисон, чтобы и тебя я тоже больше не видел. Так-то вы двое воспользовались моим гостеприимством!

– Я за себя заплатила, – отозвалась мадам Берман.

Чистая правда. Она с самого начала настояла на том, чтобы отдавать кухарке деньги за еду и выпивку.

– Ты задолжал мне столько всего, не измеряемого деньгами, – продолжала она, – что тебе со мной не расплатиться и за миллион лет. А когда я от тебя уйду, ты поймешь, какое одолжение я оказала тебе этой самой прихожей.