Юрий Герт - Кто если не ты

— И твой,— ответил Клим.

И с той внезапной, безудержной смелостью, которая вспыхивает в миг последней опасности, он взглянул Кире в сияющее лицо с двумя ровными рядами влажно блестящих зубов и сказал:

— Мне давно хотелось поговорить с тобой...

И она, продолжая улыбаться, тоже открыто и прямо глядя ему в глаза, сказала просто:

— Мне тоже...

На них налетел Мишка:

— Осел и сын осла! Ты что, оглох?

Он шипел и брызгал слюной, тыча Климу в руку шашку, которую тот вынул из ножен и забыл вложить обратно. Мишка выпихнул его из-за кулисы — и Клим очутился позади медленно и грозно надвигающегося на зал Комсомольского Билета.

...Витька Лихачев, как и многие в классе, совсем не думал являться на этот дурацкий спектакль. Собственно, не таким уж он был бы дурацким, не будь в пьесе Коки Фокса. Витька отлично знал, в кого метили Бугров и Турбинин — и главное, это знали и другие: когда читали в классе пьесу, ребята прыскали, глянув в его сторону...

Вообще ему не хотелось приходить на спектакль, и он завернул совершенно случайно, нечаянно, в глубине души, впрочем, надеясь, что «своих» никого не будет. И — к удивлению — обнаружил в зале почти всех ребят. Ну и трепачи!..

Он затесался в гущу девчонок в белых фартучках, с невыносимо благонравным видом теребивших потными пальчиками свои платочки. Однако к третьему акту от их благонравия не осталось и следа. Они то визжали от смеха, то вскакивали с мест, чтобы выразить свое возмущение:

— Знаете на кого похожа Фикус?..

— Тише, тише! Что там он говорит?..

— Что мы — мещанки...

— Кто-о?

Но Витька терпел. Терпел до тех самых пор, пока Кока Фокс — подлецы, подлецы! — не завихлял ногами и не крикнул:

— Не наше дело! Верно я говорю? Я — не один такой! Нас много! Вон там, в пятом ряду слева...

Кто-то невпопад захлопал, кто-то вскрикнул, зал забурлил, раздался отрывистый свист — Витька тоже сунул пальцы в рот и хотел свистнуть так, чтобы заглушить все дальнейшие слова Фокса, и чтобы... Но пальцы его так и замерли во рту. Фокс, Бокс, Медалькин, Богомолов, Капрончикова — все они с застывшим на лицах испугом отступали перед ожившим и выдвигающимся к авансцене Комсомольским Билетом.

На мгновение стало слышно только тревожное поскрипывание скрытых блоков; Комсомольский Билет как будто увеличивался в размерах, рос, разрастался, и уже не блоки, а доски пола скрипели и подавались под его медлительной тяжестью. Он двигался — а перед ним все отступали, отступали смятые страхом людишки, расстояние между ними все сокращалось, пока, прижатые к самому барьеру, над краем сцены, они не застыли и самых нелепых позах.

Только тогда Комсомольский Билет остановился. Витька проглотил слюну и вытащил изо рта пальцы. А дальше? И правда — галиматья какая-то... Подумаешь — вот еще фокусы!...

— Подумаешь, вот еще фокусы! — произнес Лихачев — тот, который был на сцене и которого звали Кокой Фоксом — и это показалось Витьке таким же невероятным, как если бы кто-нибудь рассказал приснившийся ему сон.— Подумаешь, вот еще фокусы! — и тот, на сцене, распрямился и, осмелев, шагнул к обтянутому кумачом щиту и пощупал его рукой.— Тоже, испугали! Обыкновенный комсомольский билет. Да-да! У меня тоже есть такой... Вот, сейчас, посмотрите...

Он стал шарить за бортом пиджака, но в этот момент что-то раздвинулось в центре щита — и из Комсомольского Билета выскочил Клим Бугров. Пулеметные ленты перепоясывали грудь гимнастерки крест-накрест; из-под сбившейся назад буденновки виднелась окровавленная повязка; в руке он держал оголенную шашку, она подрагивала, и Лихачеву сквозь тишину замолкшего зала, казалось, было слышно, как шумно дышит Корчагин — то есть Бугров — словно только что спрыгнувший с взмыленного коня. Его перекошенный рот и огромные бешеные глаза выражали ту самую знакомую Витьке ярость, которая не раз вспыхивала в Бугрове на собраниях и в спорах.

— Значит, революция — не ваше дело?! — крикнул Корчагин, брякнув об пол шашкой.— А что вы — каждый из вас — сделали для коммунизма? Вы — наши потомки! Отвечайте!...

Гога Бокс и Капрончикова попятились, Медалькин с Богомоловым отшатнулись в сторону, давая дорогу Корчагину-Бугрову и он вышагнул вперед — уже дальше нельзя, дальше был край сцены — и тут вдруг погас свет, как будто с неба камнем рухнула огромная черная птица и все накрыла своим крылом.

«Мы погибли!» — пронеслось в голове Клима.

Он замер, ослепленный тьмой,— враждебной, клокочущей на разные голоса, тянущей к нему сотни мохнатых когтистых лап; теперь наступала она, зловещая, дикая, исступленно топая, хлопая сиденьями, взвизгивая и хохоча невидимой разинутой глоткой. Все пропало! Черное жесткое кольцо стиснуло его сердце. Что-то твердое ударилось в щеку и покатилось под ноги, и тут же он услышал тупой короткий удар в фанерный щит, возле которого стоял.