Юрий Герт - Кто если не ты

— Но чего же вы хотите от комедии?..— самолюбиво усмехнулся Игорь.

— Чего? Да чтобы, вы выстегали заодно с Забурдаевым ваших положительных героев, потому что все зло в таких, как они!

— Не понимаю,— сказал Клим.— Ведь мы хотели высмеять...

— Таких, как Забурдаев? Да вы подумайте: сколько их в каждой школе? По пальцам перечесть! Им, беднягам, и от учителей достается, и на собраниях их склоняют и спрягают... А остальные? Остальные чувствуют себя чуть не святыми! Еще бы, они — «средние ученики»! Двоек у них нет, учителям не грубят, примерные комсомольцы!

Клим с удивлением отметил, что ведь это же его собственные мысли, только в пьесе они с Игорем выпустили весь запал по Забурдаеву, то есть Шутову, а ведь...

Как бы продолжая его нить, Игорь сказал:

— Америку открыл Христофор Колумб. Все, что вы излагаете, нам известно. Мы просто ставили перед собой другую цель, и думаем, что она тоже полезна...

— Да нет же! — бурно откликнулась Кира.—Такая пьеса не полезна, она вредна! Ее посмотрят, посмеются — и заявят: это нас не касается, мы — хорошие... Они еще больше поверят, что они хорошие, после вашей пьесы! — она разгорячилась, ей стало жарко. Сбросив платок на спинку стула, Кира стояла теперь перед ребятами — тоненькая, напряженная, как провод, по которому пущен ток: дотронься — отскочишь!

Майя всполошилась — не только потому, что ее гости недовольно хмурились, но и потому, наверное, что ее задели слова Киры:

— Ну как ты можешь так говорить! — вмешалась она в спор.— Что это за деление: или Забурдаев или «средние»... А разве у нас нет просто хороших? По-настоящему хороших девочек?.. Сколько угодно!..

— Ты уверена?..

— Конечно! — Майя резко перебросила косу за плечо и принялась откладывать на пальцах: — Вот тебе только наш класс: Тихонова, Горошкина, Дорофеева...

— Не трудись! — оборвала ее Кира.— Все и так знают, что наша школа передовая! Передовая, лучшая, примерная и так далее!.. Каждый год мы идем на демонстрации впереди. А что такое наша школа? На уроках — подсказки, шпаргалки, на комсомольских собраниях — тоска зеленая, никто ничего серьезного не читает, наукой не интересуется, девчонки болтают, сплетничают, занимаются нарядами, бегают в кино, на танцы. Разве я вру?

Клим не узнавал Киру, холодную, сдержанную, замкнутую; слова хлынули из нее потоком, все низвергая и руша на своем пути.

— Нет и часу, чтобы нам не твердили: Родина, подвиг, Павел Корчагин, а мы, повторяя все это, думаем: только бы отхватить пятерку! Лицемерие, лицемерие, во всем — лицемерие и фальшь! А с этими подарками?..

— Да что тут особенного... Так принято...— смешалась Майя.

— Так принято? — Кира стукнула узкой ладошкой по столу.— Глупо, что принято! А я бы на эти деньги лучше купила туфли Ларионовой — ей в школу ходить не в чем! Да куда там — по всем классам шум и гам! Учителя и родители заседают, совещаются — как же, у директрисы юбилей! Двадцать пять лет она выращивает лицемеров и трусов — надо отблагодарить! И мы преподносим ей подарки, пишем «дорогой и уважаемой», хотя ее никто не любит и не уважает, а только ненавидят и боятся, и все отлично понимают, что это не подарок, а самая обыкновенная взятка, только борзыми щенками. Авось на экзаменах вспомнит... Зато Ларионову вызывают к директрисе: как она посмела явиться в школу на высоких каблуках! И она стоит и мнется, и не смеет сказать, что это не ее туфли, а матери, что ей больше нечего надеть было!.. Как же после всего такого мы можем смотреть ей в лицо? Да не только ей — друг другу?..— Кира обеими руками сдавила шею и дышала коротко, часто, как будто ей не хватало воздуха.— И так во всем, во всем: образцовая школа, образцовые ученицы, а копни — ложь, ложь, ложь! И все видят, все понимают, но ни у кого нет смелости сказать правду!

Она рывком повернулась к Майе:

— Вот они, твои хорошие... Они всем хотят быть хорошими — папе, маме, Калерии Игнатьевне — всем! Но ведь «кем довольны все, тот не делает ничего доброго, потому что добро невозможно без оскорбления зла!» Это еще Чернышевский понимал!.. И... Нельзя же так дальше жить, как мы живем! Ведь должен кто-то начать, кто-то сказать всю правду!..

Кира вдруг остановилась, будто опомнилась и сама испугалась того, что сказала слишком много. Она присела к столу, склонила пылающее лицо над тетрадью и быстрыми движениями зачертила ромбы, квадраты, треугольники...

Клим еще не пришел в себя. Да-да, все это он знал и прежде, но она связала все его давние мысли единым пучком, и, как лучи солнца, собранные в фокусе линзы, они вспыхнули и обожгли Клима.