Юрий Герт - Кто если не ты

— Да, да, Алексей Константинович,— подхватила Ангелина Федоровна.— Это я тоже заметила — курят... И потом, согласитесь, как-то странно выглядит: дипломаты, а фиглярничают, фокусничают... Ни малейшего правдоподобия!.. Кстати,— обратилась она к учителям,— недавно меня пригласила Калерия Игнатьевна посмотреть «Русалку» — ее ученицы ставили... Я давно уже не испытывала такого эстетического наслаждения! Девочки в беленьких пачках, чудные декорации, Пушкин... Все это, не правда ли, воспитывает вкус!..

— Вот именно,— скромно поддакнул ей Леонид Митрофанович.— Я также считаю более подходящей классику... Например, «Горе от ума»...

— В «Горе от ума» тоже курят,— неожиданно вставил Мишка.

Ребята за спиной Клима негромко засмеялись.

— Вас пока не спрашивают, Гольцман! — оборвал Мишку Леонид Митрофанович.

У лисы стеклянные глаза... Мелкими острыми зубами она вцепилась в хвост... Что ж, нам не привыкать... «Девочки в беленьких пачках...» А улыбка так и сочится елеем... Только перед ребятами стыдно: ну и драматург!.. Игорь прав. Игорь всегда прав. И — «все хорошо, прекрасная маркиза». Вот еще директор — сейчас он подведет итог — и можно расходиться по домам.

— Вы правы, ребята кое в чем пересолили. Вы слышали, Бугров; никаких сигар! О них забудьте! (...разве дело в сигарах?..) И кое-какие места надо пояснить.... Что вы скажете, Ангелина Федоровна, если перед спектаклем провести доклад о международном положении?..

У директора два боевых ордена, он воевал, видел смерть... А глаза перебегают с Ангелины Федоровны на Хорошилову, с Хорошиловой на Белугина — юлят, упрашивают... Зачем унижаться?.. Пора по домам...

— Наконец, можно еще провести пару репетиций...

— Вы как хотите, а мне пьеса Бугрова понравилась,— вдруг перебил директора голос, похожий на скрип ржавой петли. Все посмотрели туда, где сидела Вера Николаевна, завуч, в своей неизменной потертой котиковой шубе и надвинутой на лоб шапочке.— Да, понравилась. Вы подумайте только — ребята без всякой помощи создали боевой, злободневный политический спектакль. А мы их будем тащить к истории о покинутой девушке...

— Но ведь это же классика!..— благочестиво пискнула Шура Хорошилова.

— А это — жизнь! — Вера Николаевна кивнула на примолкших ребят.— У них на фронте отцы погибали, они уроки учили в бомбоубежищах, они и теперь, едва голову поднимут от подушки — по радио снова говорят о поджигателях войны! А ведь это же им — комсомольцам, мужчинам — первым идти в бой, если война грянет! Вот они и хотят сказать этим поджигателям свое слово! И молодцы! Молодцы ребята!

...Ай да Вера Николаевна! Ну и рубанула!..

Но что же она одна может сделать?..

Ребят попросили выйти: им не полагается слушать споры между педагогами.

...Коридор, тишина, школа уже пуста,.. Как хорошо, когда тихо! Неудачник. Вечный неудачник!..

На улице спохватился — шапка осталась в зале... Но возвращаться?.. Нет уж, довольно!

Ветер — в лоб.

Хорошо.

Слиться с ветром, раствориться, растаять...

Как жить?

«Черный вечер, белый снег»... Шестнадцать лет. Пора становиться мещанином. Жрать, спать, зарабатывать деньги.

Как жить, ДКЧ, ты знаешь? Ты должна знать! Но где ты? Кто ты?..

Позади — топот.

Нет, показалось. Это провода.

Лёшка сказал: не может, чтобы пустое место...

А если может?..

Мишка. Схватил за воротник, затряс, заорал, распахнув огромный толстогубый рот:

— Чего ты сбежал, идиотина? Ведь разрешили! Слышишь? Разрешили!..

Подбежали ребята, Лапочкин сует Климу шапку, все тормошат, колотят Бугрова — по спине, по груди, по чем попало, и хохочут, и швыряют снегом, и над городом взмывает, расправляя крылья, одно слово:

— Раз-ре-шили!..

27

Он все-таки не верил. Не верил до той самой минуты, когда, вытянув гусиную шею и приложив ребро ладони к углу рта, Санька Игонин прохрипел, как будто его душили:

— Девочки!..

— Где? Где?

Все кинулись к просвету между занавесями, перед которым на корточках примостился Игонин. В зал медленно и чинно вплыли две девочки, в фартучках, постояли в проходе, озираясь, пошушукались и стали пробираться в глубь рядов.

— Начинается...— упавшим голосом пробормотал Гена Емельянов, а Лихачев рявкнул во все горло:

— Приветствую вас, леди и джентльмены!

На него напустился Клим:

— Тише! Там же все слышно!..

Ипатов нагнулся к самому уху Клима и серьезным шепотом процитировал из своей роли:

— Спокойствие, друг мой, у дипломата должны быть алмазные нервы...