Юрий Герт - Кто если не ты

— Все в порядке,— сказал Клим, сочувственно вглядываясь в утомленное лицо директора.— Все в порядке,— повторил он как можно беспечнее.

В глазах Алексея Константиновича появилось настороженное выражение.

— Вы тут не очень, Бугров...— сказал он, пожевав губами.— Не очень...— он задумался, но так и не нашел каких-то иных слов.— Да, не очень...— в третий раз проговорил он и вдруг потрепал Клима по плечу. Этот жест получился у него неуклюжим и виноватым.

«Чудак!» — подумал Клим благодарно, и ему сделалось легче оттого, что там, на бюро, будет Алексей Константинович.

Вернувшись к ребятам, он бодро сказал:

— Гасконцы, приготовиться!..

...Перед старшими Евгений Карпухин робел и, терялся. Заикание, которым он страдал в раннем детстве, оживало снова, он беспомощно крутил головой, пытаясь произнести слово, и его плешь заливалась нежно-розовой краской.

Так случилось, когда его вызвал к себе секретарь горкома комсомола, товарищ Кичигин.

— Что же ты, Карпухин,— проговорил он, поглаживая гранитный подбородок,— секретаришь без году неделя, а уже дров наломал... А?..

— Р-р-р-разберемся,— выдавил Карпухин, краснея и мучительно заикаясь.

Вернувшись к себе в райком, он учинил разгром Хорошиловой — школьному отделу:

— Дров наломали, а отвечать прикажете мне?..

Он кричал на нее долго и с удовольствием. Потом заперся в своем кабинете и велел никого не впускать.

Уже полтора месяца он замещал первого секретаря — ершистого, неуживчивого Терентьева перебросили «на укрепление» в район, и все еще не могли найти подходящей замены. В глубине души Карпухин полагал, что его испытывают, и если он выдержит испытания — так его и оставят до новых выборов руководить райкомом. И надо же так оскандалиться!..

Но несмотря на свою молодость, Евгений Петрович Карпухин обладал тем, что называют политическим чутьем, и потому быстро смекнул, что из его незавидного положения можно извлечь выгоду.

Один, всего лишь один-единственный ход — и на шахматной доске все переменится! И вместо человека, «не оправдавшего доверия», «проявившего идейную слепоту», он предстанет перед всеми образцом бдительности, организатором большого размаха, «стоящим на страже» и как там еще... Его имя станут упоминать в каждом докладе, посвященном идеологическому воспитанию молодого поколения, к нему привыкнут в высоких сферах..

И когда, смущаясь от скрестившихся на них взглядах, пятеро ребят, подталкивая друг друга, вошли в кабинет, где заседало бюро,— когда они поняли, что сейчас должно произойти самое важное, самое решающее — на самом деле все было уже решено, уяснено, уложено в емкие фразы, и Карпухину было совершенно очевидно, что осталось проделать лишь несколько формальностей.

11

Клим сидел между Мишкой и Майей. На стульях, плотно сдвинутых, было тесно, Майя касалась его своим горячим плечом. И когда Хорошилова, хмуря узенький лобик, начала высоким звонким голоском докладывать бюро по первому вопросу повестки дня — так сказал Карпухин: «По первому вопросу слово имеет товарищ Хорошилова», и все пятеро уже перестали быть тем, чем они являлись минуту назад, а превратились в «первый вопрос», который предлагалось «обсудить», чтобы «принять соответствующее решение» — когда зазвенел голосок Хорошиловой, Клим ощутил, как дрогнуло Майино плечо. Потом он услышал, как Мишка протяжно выдохнул в кулак, и Турбинин пробормотал негромко:

— Старо... Никакой фантазии...

Только Кира, безучастная ко всему, смотрела в пол, не отрываясь, не поднимая головы.

«Старо... Никакой фантазии»... Но чего же еще можно ждать от Хорошиловой? На нее даже не стоило сердиться. Клим разглядывал членов бюро, расположившихся за длинным столом, покрытым красной скатертью, особенно девушку в бордовом, с густой гривой волос, она почему-то казалась ему похожей на княжну Тамару.

Повернув к Хорошиловой свое красивое лицо с гордым прямым носом, она слушала, по временам оглядывая ребят любопытно и чуть брезгливо. У нее были большие глаза с голубоватыми белками. Клим поймал ее взгляд, усмехнулся: «Неужели вы верите?..»

Девушка оскорбленно выгнула смуглую шею, отвернулась...

А Карпухин?.. Вот он за своим столом, в углу кабинета, будто за невидимым барьером... Тяжелые веки приопущены, мясистая нижняя губа недовольно отвисла. Наверное, он понимает, что Хорошилова перехватила, переусердствовала, и еще Карпухину неловко потому, что ему, Климу, кое-что известно, и он в любой момент может сказать: «А все-таки вы солгали, товарищ секретарь!».