Юрий Герт - Кто если не ты

«Ах, это там, где директором Сирин?.. Все ясно и понятно...» Все, что относилось к седьмой, сопровождали многозначительным покачиванием головы... «Чего же от них можно ожидать?» Припоминали, как два месяца назад из седьмой школы отправили в детскую колонию одного ученика; как полгода назад какой-то класс вместо уроков отправился на каток; как прошлой зимой там чуть не загорелась елка; выяснилось, что учитель географии не живет со своей женой; а учительницу физкультуры частенько видели на улицах с молодыми офицерами. Более проницательные педагоги тонко улыбались, неожиданно восстановив в памяти выступление Сирина во время зимней учительской конференции, где он, якобы, намекая на пятую школу во главе с Калерией Игнатьевной, заявил, что «не признает аракчеевской дисциплины». Зная характер Алексея Константиновича, можно усомниться в точности этой цитаты, слишком для него резкой, но вполне допустимо, что он действительно выразился в этом духе. Словом, для многих событий теперь нашлось объяснение, и оно сводилось к тому, что в седьмой школе никогда не велось воспитательной работы, там всегда была развалена дисциплина, и вот — пожалуйста...

— Позор! — говорили в районо, если речь заходила о седьмой школе.

— Позор! — говорили в гороно, если речь заходила о районо, вполне справедливо полагая, что виноват и районо.

— Позор! — говорили в облоно, также не без основания обвиняя гороно в случившемся.

Правда, находились учителя, которые считали, что во всем надо разобраться толком, но к таким относились с подозрением:

— Нет,— смущенно отвечали «вольнодумцы»,— мы не поддерживаем... Но однако...

— Ну то-то же! — удовлетворенно заключали те, кому давно было все ясно и понятно, а иные добавляли:

— От всего сердца вам советую: попридержите-ка вы свои «но» при себе — так оно будет лучше и для вас и для...

Последнее соображение казалось особенно веским, после него мало находилось охотников продолжать спор.

Калерия Игнатьевна была одной из тех, кому все давно «ясно и понятно»; кроме того, Никонова отличалась особенной дальновидностью. Как опытный ревматик по ломоте в суставах определяет перемену погоды, так и она, прислушиваясь к тому, о чем говорят «в верхах», могла бы предсказать все наперед, вплоть до доклада завоблоно на летней учительской конференции, доклада, где в адрес к тому времени уже снятого директора седьмой школы обязательно будут брошены слова: «разложение», «попустительство», и «политическая близорукость». Ее узкий, но острый ум любую борьбу идей, мнений, течений всегда проецировал в виде интриг между людьми — интриг, где решали положение сила, ловкость и умение чувствовать дух времени. Поэтому одним из золотых правил Калерии Игнатьевны было правило контраста. Это правило подсказывало, что в упомянутом докладе завоблоно не сможет ограничиться событиями в седьмой школе. Ему не обойтись и без такого примера, в котором будут фигурировать слова «твердость», «принципиальность» и «высокая сознательность».

Правило контраста...

Но Калерию Игнатьевну не занимали общие формулировки — всякая идея у нее была конкретна, и, что-то задумав, она тотчас приступала к исполнению.

Так случилось и на этот раз.

Калерия Игнатьевна пригласила учителей в свой кабинет, где обычно проходили самые важные совещания. Прежде чем изложить свою мысль, она всегда делала некоторое вступление, благодаря которому каждый учитель доводился до состояния смутной треноги и торопливо припоминал, какая из всех его вин является самой последней и виноватой.

— Надеюсь, ни для кого из вас не секрет, что произошло в седьмой, школе,— торжественным тоном начала Калерия Игнатьевна, когда в кабинете наступила тишина и все уселись, кроме близорукого и немолодого учителя математики, которому никогда не хватало места, и он стоял, опершись спиной о дверной косяк, и, задрав подбородок, смотрел куда-то вверх, на шкаф, где красовались спортивные кубки, завоеванные школьными командами на соревнованиях. Филипп Филиппович — так его звали — был человеком серьезным и застенчивым и всем своим видом стремился показать, что ему безразлично — сидеть или стоять, и он вполне обойдется и так. И никто уже не предлагал ему места — все привыкли к странностям Филиппа Филипповича и, как и полагается истинному учителю математики, считали его человеком с чудачинкой.

— Надеюсь, что это ни для кого не секрет и нет необходимости повторять все снова...— Калерия Игнатьевна строго оглядела молчавших учителей.