Джиллиан Ларкин - Стервы

— Ты всегда будешь нужна мне, Клара.

— Откуда ты это знаешь? — спросила она. — Как ты можешь быть уверен?

— А если попробовать так? — предложил Маркус. Он выпрямился, одернул кардиган и протянул ей руку. — Давай начнем с нуля. Здравствуйте. Меня зовут Маркус Истмен. А вас?

— Ой, брось, Маркус, не дури, — засмеялась Клара.

— Да я же серьезно! — возразил он. — Представься. По-настоящему, как есть.

Клара хотела было снова засмеяться, но тут поняла, что именно этого он и хочет — начать все с самого начала.

— Меня зовут Клара Ноулз, — произнесла она, пожимая его руку.

Маркус энергично потряс ее.

— Очень приятно познакомиться, мисс Ноулз.

— Мне тоже приятно, мистер Истмен. — Теперь они оба расхохотались и повалились на спину.

— Осталась только одна проблема, — сказала Клара, сделав серьезное лицо и не выпуская руку Маркуса.

— И какая же?

Клара погладила его густые светлые волосы, легонько пробежалась пальцами по щеке. Вот и настала минута, когда ей предстоит рискнуть всем, как никогда в жизни. И это еще мягко сказано.

— Как мне дождаться лета?

— Ну, оно же совсем скоро, — засмеялся он и поцеловал Клару.

— В следующий раз ты меня поцелуешь… мы поцелуемся на вокзале Грэнд-Сентрал [129] Центральный железнодорожный вокзал Нью-Йорка, на 42-й улице. Построен в 1913 году. . Я приеду первым утренним поездом.

— А волосы у тебя будут укрыты широкополой шляпой. Я тебя сразу и не узнаю.

— Но потом я сниму шляпу, волосы растреплются…

— Как у актрисы в дешевом кинофильме. — Маркус скривил губы.

— В сказочно прекрасном фильме, большое спасибо. То есть это на платформе я скажу «спасибо», когда ты меня встретишь. В первую минуту ты и рта не сможешь открыть. А я побегу и брошусь в твои объятия, а ты закружишь меня, я стану дрыгать ногами, и все будут смотреть и удивляться, завидуя нам, нашей любви.

— Боже мой, — прошептал Маркус. — Да ты закоренелый романтик, Клара Ноулз.

Она внезапно поняла, что так оно и есть. Она на самом деле романтик.

— Так ты и сейчас хочешь, чтобы я расстегнул браслет? — спросил Маркус.

— Если не возражаете, мистер Истмен, — ответила она, — я оставлю его себе навсегда.

Сидеть дома и хандрить — глупо. Вот пойти в новый, недавно открывшийся «тихий» бар под названием «Плащ и кинжал» — как раз то , что надо.

Даже если Лоррен и придется отправиться туда одной.

Ей подумалось, что это будет вроде подготовки к колледжу Барнарда — там, несомненно, девушки самостоятельные, они хоть через весь Нью-Йорк могут прошагать в одиночестве, и глазом не моргнув.

Она велела шоферу высадить ее у ветхого итальянского ресторанчика недалеко от Стейт-стрит. Подруга Виолетта написала указания на последней страничке молитвенника, лежавшего у Лоррен в сумочке, и она строго последовала им: «Пройдешь в самый конец ресторана, обходя целующиеся парочки; толкнешь двойные двери — смело, будто привыкла; потом бегом через забрызганную томатной пастой кухню, не обращая внимания на поваров; у дальней стены повернешь налево, пройдешь мимо вонючих баков с отбросами, а дальше — прямо к громадному, звероватого вида мужику, который стоит перед металлической дверью».

— Я пришла к мужчине, который знает, где моя собака, — Лоррен пыталась прорычать эту фразу, но вышло скорее жалобное повизгивание. Мужчина, одетый во все черное, окинул ее быстрым цепким взглядом и без единого слова пропустил.

В «Плаще и кинжале» оказалось гораздо уютнее, чем предполагала Лоррен: маленький полутемный зал, освещенный чем-то похожим на тысячу лампадных свечечек, вставленных в шары из тонкого стекла. Железная винтовая лестница вела на второй этаж — на балкон, который шел по всему периметру зала. В дальний угол зала была втиснута стойка, больше похожая на слишком высокую парту. На эту парту облокотился еще более высокий мужчина — бармен, куривший сигарету. Со старенькой граммофонной пластинки лилась умеренно громкая джазовая музыка, и на крошечном танцполе несколько пар кружили медленно, как дымок, который лениво поднимался от их сигарет.

Такая расслабленно-томная атмосфера понравилась Лоррен. Казалось, никто из посетителей не обращает внимания на остальных. Когда она выпьет один-два бокала мартини, то сможет забыть, почему она, собственно, оказалась здесь в одиночестве — да потому, что ее привычная жизнь рухнула.

Вернулись домой родители, отсутствовавшие две недели, и коротко объявили: они читали светскую хронику, знают о ее поведении, запрещают ей куда-либо выходить до самого окончания школы, сами же не будут с ней даже разговаривать. Ни одна из подруг тоже с ней не разговаривала.