— Вот тогда-то вы и помянете добрым словом аянского мехоторговца Арифа Арифовича Киштымова, — заключил хозяин дома, отодвинув подальше от себя тарелку с тонко нарезанным нежно-розовым лососем. — Та пушнина, которую по моему настоянию отчуждали от себя местные заготовители, ой как вам понадобится в Америке. Сможете до глубокой старости безбедно прожить на чужбине.
Закончив с едой, Пепеляев поднялся и широкой вальяжной походкой направился в пушно-меховой лабаз, примыкавший к дому Киштымова. Нестарый еще, но огрузневший раньше времени богатый мехоторговец засеменил на коротких ногах следом за генералом.
Они прошли по узкой бревенчатой галерее и вступили в просторное помещение, срубленное из вековых лиственниц. На длинных вешалках отливали серебром и чернью связки соболиных, норковых, песцовых и лисьих шкур. Богатства эти радовали глаз генерала, согревали душу.
— И как вы полагаете, Ариф Арифович, сколько это может стоить сегодня в долларах на пушно-меховом аукционе в Нью-Йорке либо Лос-Анджелесе? — поинтересовался Пепеляев.
— Судя по цене прежних, проданных на американских аукционах партий нашей пушнины, тысяч семьсот, не меньше, — прикинул на глаз Киштымов. — Может, немного больше.
— Я бы желал, чтобы сумма нашей будущей прибыли округлилась, — улыбнулся Пепеляев.
— Понимаю, понимаю вас, ваше превосходительство, — одобрительно закивал Киштымов.
Довольный осмотром пушных лабазов, Пепеляев вернулся в дом. Там его ожидал подполковник Менгден, только что возвратившийся со шхуны фирмы «Олаф Свенсон».
— Передал ваше донесение прямо в руки капитану второго ранга Карташеву, Анатолий Николаевич! — доложил Менгден. — Денька через четыре его получит Михаил Константинович Дитерихс.
— Получит теперь, наверно, но вот наши дела не выглядят лучшим образом, — тяжко вздохнул Пепеляев. — Я уже сожалею, что так блистательно описал последнюю нашу викторию в этом донесении и обнадежил главу Земского собора. Что-то нет никаких известий от генерала Вишневского. Как там у него дела? Судя по времени, дружина уже должна пробиться к Якутску. Да и нарочный мог бы уже примчаться в Аян, на оленях.
— Да, известий от них мы не имеем вот уже скоро три недели, — подхватил Менгден.
— Это долгое неведение о делах Вишневского меня встревожило. — Пепеляев нервным движением отодвинул от себя чернильный прибор, вырезанный местными мастерами из моржового клыка, и плюхнулся в кресло.
Они молчали какое-то время. Пепеляев в горьком раздумье уставился в пространство, не замечая стоявшего в трех шагах адъютанта. Потом, как бы стряхнув с себя оцепенение, генерал произнес:
— Надо послать нарочных и все выяснить.
— Три дня назад я уже послал по следу генерала Вишневского расторопного офицера в сопровождении таежного охотника, который хорошо знает дорогу и неоднократно ездил зимой по этому тракту в Якутск.
— А какое вы ему дали задание?
— Приказал перехватывать всех проезжающих по якутскому тракту, задерживать промысловиков и старателей, возвращающихся с отдаленных приисков. Может быть, кто-либо из них знает о продвижении дружины? А лучше, если удастся встретить в пути посланца от генерала Вишневского.
— И что же?
— Ни слуху ни духу нет пока от моего надежного посланца: словно в воду канул.
— Будем ждать, ничего другого нам не остается, — молвил Пепеляев.
Ждать пришлось еще двое суток. Потом все прояснилось.
Мучаясь от неизвестности, Пепеляев в сопровождении подполковника Менгдена стал выходить днем на якутский тракт, чтобы первым встретить возвращавшегося из дальней поездки нарочного. И встретили… Потрепанная в бою на Лисьей Поляне дружина тащилась на Аян. Измученные олени тянули тяжело нагруженные нарты, на которых лежали стонущие от ран дружинники. Число воинов уменьшилось вдвое. Половина дружины осталась лежать на заснеженной поляне Сасык-Сысы.
Генерал Вишневский с трудом слез с передней нарты, чтобы доложить командующему о возвращении. Лицо его почернело от мороза: пятна обморожения покрывали ввалившиеся щеки генерала, побывавшего со своим воинством на Лисьей Поляне.
— Что случилось?! — спросил Пепеляев, сверля помутневшим взглядом побывавшего в жарком деле генерала.
— Мы не смогли пробиться к Якутску, Анатолий Николаевич, дорогой мой! — последние слова Вишневского перешли в судорожные рыдания. Плечи генерала тряслись от мучительного плача.
— Да возьмите же себя в руки, наконец, на вас смотрят дружинники, — сурово упрекнул Пепеляев собрата по оружию.
Читать дальше