Сергей Малашкин - Девушки

Никто не знал, откуда, из каких краев, пришел на торфоразработку Аржанов, но, появившись здесь, он сразу засверкал в компании Волдырина. Но и Волдырин не ответил бы, если бы у него спросили, кто такой Федька Аржанов, ставший ему другом, первым затейником на его пирушках. Красивый парень нравился тем, что был всегда весел, со всеми вежлив, грубоват только с друзьями, а с начальством почтителен и услужлив. Ганя Синякова была просто без ума от Феди Аржанова. «Парень-душа» не казался ей грубым и тогда, когда он, выпив порядочно водки, пересыпал матерщиной свой галантный разговор. Лично он сам, как и Волдырин, видел в матерщине блеск, удальство. Сплевывал он после каждого выпитого стакана водки так же хорошо, как и Волдырин, с цокающим звуком. И пил Аржанов так, что никогда не падал в торфяную лужу на дороге, — пил умело, артистически.

— Граждане, — обратился к компании Сенька-гармонист, — почему нет Петра Глебовича? Нехорошо он поступает, что сокращает время веселья.

Крапивкин отвернулся от Гани Синяковой, подкатился колобком к столу, плюхнулся на свободный стул и, взглянув на стенные часы, протянул:

— Да-а, друзья, начало десятого…

Аржанов скользнул взглядом по пышной груди Гани, по ее раскрасневшемуся, красивому лицу, наклонился к ее уху, шепнул, целуя его:

— Ганя, нынче провожаю тебя.

— Куда? — играя глазами, спросила фельдшерица.

— Близко, милочка, не дальше твоей постели.

Ганя рассмеялась и ласково оттолкнула от себя Аржанова. Саврасов заметил, как он целовал ухо Гани, и усмехнулся:

— Федька, ты далеко пойдешь!

— У меня два пути, Иван Пантелеевич, — ответил Аржанов.

— Это какие же?

— Потом как-нибудь расскажу, — сверкнув глазами, проговорил Аржанов и сел на стул возле Аркашкина.

— Расскажи-ка нам, как горевал под немцем.

— А что рассказывать-то? — отмахнулся от слишком любопытного возчика Федька. — Говорил же я тебе, что партизанил, и все!

— Дюже горевал небось?

— Что же горевать? — ответил Аржанов и засмеялся. — Наши матери немного погоревали, а потом привыкли. Человек ко всему привыкает.

— А домой хочется? — раздался из угла басок Крапивкина.

— Вот война кончится, так укачу. Не на болоте же мне жизнь отравлять!

— А я бы вот хотел в прошлое уехать, — вздохнул Саврасов и собрал серые брови над большим носом, — пожил бы в нем лет десять и помер бы.

— А Ганьку, Федя, на кого оставишь? — спросила кокетливо Маркизетова. — На Волдырина?

— Я не банный лист, не прилипаю. Разве для Ганьки без меня мало парней на болоте? Найдет! Не засохнет во цвете лет!

— И не поймали немцы-то? — не унимался Саврасов.

— Так я и дался им! Поймаешь меня! Не таковский я!

— Ловок ты, Федька! — похвалил Крапивкин.

— Ничего, — осклабился Аржанов, — голыми руками не возьмешь!

— Не ври, Федя, — заметила Маркизетова, — у немцев не голые руки.

— Конечно, — согласился Аржанов. — Вот другие, что были со мною, давно уже попались, а я цел, как видишь.

Наступило молчание. Над столом горела стосвечовая лампочка. Ее свет отражался в бутылке, поблескивал желтоватыми искорками на краях тарелок, на стаканах, ножах и вилках. Муха, очнувшись от зимней спячки, перелетала с тарелки на тарелку, пробуя закуски. Потом она поднялась и села на абажур. Серый, величиной с кедровый орех, паук на длинных ногах бешено мчался по проводу к мухе. Глаза Гани остановились на нем, расширились.

«Паук поймает муху, высосет все из нее, — решила Ганя. — Глупая, почему она не спасается от него?» Гане стало жалко муху. Глаза ее подернулись дымкой печали. Вздохнув, она потупилась, потом взглянула на Аржанова. Федька сидел прямо и смотрел на свои руки с длинными пальцами. Его лицо ухмылялось. За улыбкой таилось что-то хищное, паучье. Ганя вздрогнула и втянула голову в плечи. Оправившись от страха, она сказала себе: «Чепуха! Это померещилось. Федя очень нежен со мной». Паук сцапал муху и душил ее. Ганя слышала тоненькое предсмертное жужжание. Никто, кроме нее, не обратил никакого внимания на гибель мухи. Ганя снова перевела глаза на Аржанова и стала пристально всматриваться в красивое лицо парня, на котором застыло выражение жестокой насмешки.

Аржанов скосил глаза в сторону фельдшерицы, тревожно спросил:

— Ганя, что так уставилась на меня?

— Федя, о чем ты думал только что? Лицо твое улыбалось, но за улыбкой было другое выражение, и такое…

Аржанов громко и зло гмыкнул.

— Уж не дьявола ли ты за моей улыбкой увидела?