Николай Горбачев - Битва

— Собственно, в любое время, — протянул Моренов, но словно какая-то внезапная идея мелькнула у него, он, оживляясь, сказал: — А если сегодня после шести? Никто не будет мешать, свободнее, а? Не возражаете?

Коськину-Рюмину, возможно, лишь показалось, будто он уловил в словах, в изменившейся интонации голоса Моренова какую-то надежду, какую-то точно искру, и он подумал в удивлении и смущении: неужели эта искра связалась у Моренова с его звонком? Неужели… утопающий хватается за соломинку? Поспешно согласился:

— Хорошо, буду.

Теперь он часто при самых, казалось бы, неожиданных обстоятельствах по неведомой связи вспоминал о той первой встречи с Мореновым, — скорее, это даже было не воспоминанием, а какой-то вспышкой зрительной памяти: неожиданно перед глазами возникал Моренов, сниклый, осунувшийся, волосы совершенно седые, губы плотно сжатые, в глазах застарелая, прочно поселившаяся боль — они поблекли, потускнели.

И вместе с тем Коськину-Рюмину приходила на память его собственная завороженность, с которой он слушал тогда Моренова, и та мореновская внезапная и поразившая во время рассказа одухотворенность — от этого ощущения он, Коськин-Рюмин, не мог тогда отделаться. Возможно, ощущение усиливалось еще тем, что Моренов рассказывал о своей жизни с той снисходительной и вместе грустной улыбкой, будто глядел на себя со стороны и подсмеивался понимающе…

Коськин-Рюмин выслушал его и постепенно, по вехам проследил и представил всю судьбу, всю жизнь этого человека: райкомовские комсомольские дела — раскулачивание, агитация за первые колхозы среди сибиряков-старообрядцев, горячие молодежные порывы в поддержку борющейся Испании, мореновский побег на фронт, выход из окружения, встреча с генералом Василиным… Какими завидными, нелегкими и вместе с тем романтическими путями прошел этот человек, хотя и ненамного был старше Коськина-Рюмина! И почему именно он поставлен перед таким жестоким испытанием? Коськин-Рюмин ловил себя на том, что теперь, после разговора с Мореновым, никак не связывал подобное жестокое испытание с именем Моренова; казалось, они существовали сами по себе, несовместимые, несоединимые, — Моренов и эта трагедия его сына. Сам Моренов представлялся теперь, после того разговора, не просто политработником, а, скорее, одним из тех комиссаров, людей огненной судьбы, настоящим железным партийным работником, девиз которых везде и во всем лишь один — быть впереди, там, где трудно, где решается исход любого дела. Не стыдясь, не скрывая своих чувств, Коськин-Рюмин готов был преклоняться перед такими людьми.

С особой и трепетной отчетливостью являлась в памяти заключительная часть их разговора — тогда Моренов как-то неожиданно умолк, оборвал свой рассказ, и когда снова заговорил, голос его показался слабым, угасшим:

— Но вы-то ждете, наверное, от меня другого? О моем сыне. Об этом не могу говорить, но главное — нечего мне сказать… Думаю, вы понимаете: родители всегда надеются, верят, что их дитя образцовое, даже находят постоянные доказательства тому и о трагедии узнают последними.

Нет, пророчество редактора, что и стены помогают, не очень оправдывалось: к Половинкину он не мог дозвониться, следователь почему-то откладывал встречу, просил повременить, и Коськина-Рюмина злили глухой, лениво-усталый голос и односложная, как в автомате вокзальной справочной, фразы: «Давайте, пожалуйста, подождем еще». Вчера Коськин-Рюмин после такого ответа взорвался, спросил, что за причина оттяжек, он представитель газеты и хотел бы точно и недвусмысленно знать мотивы. Выслушав тираду, следователь по-прежнему спокойно ответил:

— Все-таки давайте подождем два дня.

Следователь позвонил через два дня сам.

— Товарищ Коськин-Рюмин? Следователь Терехин. Вы могли бы вот сейчас, к десяти тридцати, подъехать?

— Вполне. Могу.

— Тогда я вас жду.

В МУРе Коськин-Рюмин оказался раньше минут на десять, и, даже когда получил пропуск, в запасе оставалось еще пять минут, и он решил скоротать их здесь, в сумрачном, длинном и прямом, будто колодец, коридоре: уж коль официально, так пусть официально, он явится тютелька в тютельку, а там будет видно, почему тот тянул. Ему казалось, что он встретит пожилого, возможно, лысого человека, дослуживающего до пенсионного срока, неорганизованного «тянучку», и он заранее настраивал себя на жесткий, сухой разговор.

В комнату он постучал, отыскав ее по овальному, из белой эмали, номерку, прилепленному вверху непомерно высокой двери, точно в десять тридцать — он даже взглянул на часы и подождал, пока золотистый волосок секундной стрелки перескочил цифру «12». В узкой комнате, довольно далеко впереди, было два стола; после сумрака коридора в плотном свете, бившем из окна прямо напротив, Коськин-Рюмин невольно прищурился. За правым столом никто не сидел, он был пустым, а за левым, низко нагнувшись над каким-то пухлым томом, видно над делом — рядом лежала стопка таких же томов, пронумерованных, с наклейками, — сидел большеголовый человек и смотрел тяжело и просто на него, Коськина-Рюмина. Да, голова у сидевшего была крупной, лоб — непомерно широким; от коротких темных волос, зачесанных просто назад, контуры головы были угловато-резкими, казалось, он с трудом держал ее на весу. Он не выглядел старым, однако относился к числу таких людей, по внешнему виду которых трудно определить возраст: то ли тридцать, то ли сорок, а может, и все сорок пять.