Николай Горбачев - Битва

Появление Гладышева оборвало их галдеж. У обернувшейся Катюши он уловил странную реакцию: она будто удивилась его неожиданному появлению, смутилась, порозовели мочки маленьких ушей, прикрытых белой шапочкой, и вместе какой-то радостно-мстительный огонек блеснул и погас в ее глазах, точно она была довольна, что знает что-то и это что-то касается и его, Гладышева. Впрочем, он мог и ошибиться, ему все могло лишь показаться, и он, сделав вид, что ничего не заметил, бойко спросил:

— Кому, Катюша, перемываются косточки? Нашему брату хворому, госпитальному?

— Вот уж самомнение! Только о вас должна идти речь? — с напускной строгостью отпарировала Катя; она явно старалась взять себя в руки.

— Если уж перемывать кости, то нам! Кому еще? — не сдавался Гладышев.

— А вот и не вашему брату, — отозвалась незнакомая Гладышеву сестра, белозубая — она и выставляла свои зубы напоказ, — с чуть тяжеловатым подбородком, с высокой конусной прической, на которой чудом держалась шапочка. — Все наоборот: нашему брату…

— Ну, девочки, бежать надо, — сказала тоже «чужая» худенькая сестра.

Приход Гладышева расстроил их разговор — они стали расходиться. Катя подсела к столику, уже совсем оправившись и, казалось, забыв свою запальчивость и взволнованность. Гладышева обуревало любопытство, он встал у столика, с улыбкой глядел на сестру.

— Что вы, Валерий Павлович? — со смешливой настороженностью, подняв голову, спросила Катя.

— Что же все-таки произошло, Катя?

— Вас только это интересует?

— Нет, я шел, чтоб выяснить, когда закончится обход, — хочу домой! Как поется в той песне: «А я в Россию, домой хочу, я так давно не видел маму…»

Она внезапно закатисто рассмеялась — губка вздернулась, глаза увлажнились, стали какими-то особенно чистыми, глубокими, в них перегорали острые искорки.

— Ох, Валерий Павлович! — Смеясь, Катя погрозила пальчиком. — Все хотите знать! Не боитесь состариться?

— Не боюсь. И без того состарился.

Она перестала смеяться, пристально глядела на Гладышева, будто колебалась: стоит ли говорить ему то, что знала, или нет? Чуть повела взглядом, скользя с усмешкой по фигуре Гладышева.

— А между прочим, эта история касается и вас. Не прямо, Валерий Павлович…

— То есть, Катюша? Уж разгадывайте до конца.

— Да? — Она огляделась — сестер в закутке не было, они успели упорхнуть, разбежаться по делам. — Только под большим секретом. Ладно?

— Обещаю!

Первые фразы Кати оглушили Гладышева, и, по мере того как она рассказывала, он испытывал именно эту заглохлость во всем теле, в голове, и слова Кати падали отчетливо, веско, точно удары молотка:

— Пришла я в лабораторию, чтоб договориться о разных анализах. Разговариваю с Маргаритой Алексеевной. Заходит женщина — никогда ее не видела: худенькая, лицо нервное, даже как-то ей посочувствовала. И к Маргарите Алексеевне: «Мне с вами поговорить надо…» «Говорите, у меня секретов нет, на людях вот и решим…» — отвечает Маргарита Алексеевна, а сама побелела — ну вот от халата не отличишь. Вижу — ситуация! В лаборатории еще Люся сидит, работает. Ну, думаю, уходить надо, а Маргарита Алексеевна меня легонько за руку — губы белые, дрожит: «Прошу, Катюша, останься. Это Рената Николаевна…» И тогда та вся злостью задохнулась, стала говорить: «Вам стыдно преследовать Алексея Васильевича! Столько лет! Что он вам? У вас гнусные, негодные цели! Вы стремитесь все разрушить… Как вы можете?! Как?! Я им отдала жизнь, все — столько лет. Они ко мне привязаны — сердцем, душой. А вы хотите все уничтожить, убить?.. Вы, вы… бесчестная, гадкая женщина! Все равно на чужом горе не будет счастья, нет, нет! Вам лучше оставить их в покое!»

Дойдя до этого места в своем рассказе, Катя вдруг умолкла, уставилась на Гладышева в растерянности: лицо его почернело, перекосилось, будто он испытывал нестерпимую боль.

— Что же… дальше? — Он поднял на Катю глаза, полные страдания, и она ужаснулась, запоздалое раскаяние шевельнулось в ней, растерянно сказала:

— Ну… та, Рената, или как ее, повернулась — и в дверь, только и видели… А Маргарита Алексеевна села к столу, разрыдалась. Вот и отхаживали мы ее с Люськой.

— Она вам рассказала, Катя, что все это значит?

— Ну… рассказала немного.

— Вот что, Катя, — медленно произнес Гладышев, — мне надо… Мне нужна одежда, вот сейчас, немедленно. Нужна, понимаете?

— Да что вы, Валерий Павлович?!

— Судьба человека, Катя! Честь женщины…

Все это сейчас восстановив в памяти, как было, и быстро шагая от госпиталя к той улочке позади Дома офицеров, тихой, застроенной двухэтажными небольшими домиками-коттеджами, Гладышев еще не знал, что и как конкретно скажет, да и найдет ли Ренату Николаевну, найдет ли девочек Фурашова. Он помнил их еще маленькими, какими они были в Егоровске, теперь же они взрослые девушки, теперь они, выходит, приехали на каникулы к отцу, с ними явилась Рената Николаевна — он тоже с тех времен, с Егоровска, больше не видел ее, она тогда тоже казалась ему девчушкой, худенькой, слабенькой, а вот как заговорила, вот как повела себя…