Аркадий Филев - Горизонты

Немного постояв, я побежал домой, унося в душе уже новое, радостное чувство. Значит, Зина опять вернется довольная и веселая. Я этого очень хотел.

Анна Павловна не одобряла встреч дочери с Антоном Ивановичем. Нередко она просила меня узнать, где проводят они время. Я вертелся между Анной Павловной и Зиной и не знал, как мне поступить. Я понимал Анну Павловну, но почему-то в данном положении был на стороне Зины. Не мог же я отказать в ее просьбе. И если Зина просила меня отнести письмо Антону Ивановичу и не говорить другим об этом, я не мог предать ее.

С Зиной мы были откровенны и доверяли друг другу. И я дорожил этим.

Однажды я услышал такой разговор:

— Тебе он не пара, доченька. Ему уже за тридцать, а тебе только что двадцать исполнилось.

— Он самый, самый хороший, мамочка!

— И некрасивый, к тому же…

— Красота, мамочка… все это относительно.

— Понимаю тебя, красота есть разная. Знаю и то, что человек он не глупый. Даже больше, умен, образован.

— К тому же охотник и баянист, — засмеялась Зина.

— Охотник и баянист… но…

— И не возражай, мамочка. — Зина немного помолчала и решительным голосом добавила: — Он такой, что в огонь и в воду за меня…

Однажды я получил от матери письмо. Мать сообщала, что они вступили в коммуну, увели из дому Карька и корову на общий двор и что им теперь долго не бывать у меня. С молоком трудно, ходят к соседям, которые в коммуну вступать не собираются.

Я только теперь понял, какое не простое, а сложное дело эта коллективизация. И я решил посоветоваться с Гришей, показал ему письмо. Он прочитал и сказал, что получил из дому такое же. Мы начали обсуждать, как же дальше пойдет жизнь в коммуне? Конечно, теперь легче будет обрабатывать землю, убирать урожай, делать другие деревенские дела. Да если еще дадут машины… Но во всех ли деревнях, скажем, откроют столовые? А если нет, то как будут кормить коммунаров? Где брать для детей молоко? А как будет обстоять дело с хлебом? Станут ли женщины сами выпекать его, или хлеб будут откуда-то привозить? Таких вопросов у нас было много. Мы обратились с ними к Бирачеву. Он ответил нам, что это, мол, дело будущего. Будут столовые и свои магазины. И вообще эти вопросы решаются в крае Колхозцентром.

Мы с Гришей долго думали об этом. Без коровы не обойтись мужику. Пока нужна ему корова…

И опять мы к Бирачеву.

— Это, ребятки, сложный вопрос, как тут лучше поступить с частной собственностью, — сказал он, поглаживая подбородок. — В краевых директивах указано, что надо ее гнуть под корень… Сами видите, идет революционная переделка деревни. В этом процессе рождаются новые идеи, открываются новые пути к преодолению трудностей. А пока надо добиваться сплошной коллективизации. Такова задача нынешнего февраля!

Все в Осинов-городке считали февраль тридцатого года самым решающим месяцем.

Районные руководители выбросили боевой лозунг: «К первому марта закончить сплошную коллективизацию, к пятнадцатому — обобществить имущество, скот, инвентарь, семена!»

Шутка ли, за какой-нибудь месяц-два надо собрать все мужицкое добро воедино. «Устоим ли на таком крутом повороте? — спрашивали себя, мужики. — Надо устоять. Надо!»

Круто решалась мужицкая судьба.

В самой гуще жизни района был и землемер Тулупов. Зина не раз жаловалась, что она неделями теперь не видит его. Да только ли один. Тулупов агитирует на длинных собраниях за коммуны? Наш учитель Бирачев тоже там. На уроки он приезжал прямо с собраний, даже и домой не заходил. Но зато он всегда привозил с собой интересные новости и половину урока посвящал деревне, ее «крутому повороту». Все это было очень интересно. Разве сравнишь с какими-то давно происходившими событиями? Оттого, может, и толстый учебник по средним векам мы забросили: до него ли теперь, когда, по словам учителя, «сами должны творить революцию».

Как-то Бирачев приехал из деревни, как сам Добряков, на паре лошадей. Он спешил, чтоб не опоздать на уроки. Кончится урок, и наш Бирачев должен уехать обратно на собрание. Мы удивлялись этому и гордились им: таким и должен быть учитель. Сбросив с плеч бараний тулуп, он снял пальто. Оставшись в своем обычном сером костюме и черной косоворотке, тяжело опустился на стул. Лицо усталое, бледное, по подбородку пошла густая ярко-рыжая борода… Он провел ладонью по щеке и, будто извиняясь, сказал, негромко:

— Некогда, братцы, и побриться… Ждут…

— Опять на собрание?

— А как же иначе? Все должны участвовать. Подводим под деревню новый базис. А базис что такое на политическом языке? — и, взглянув на диаграмму, висевшую на стене, с упреком покачал головой: — Не читаете, видать, «Знамя колхоза».