Аркадий Филев - Горизонты

— Селедку потом… В следующее воскресенье меня отпустишь?

— Куда еще?

— В Нардом… К красным галстукам. И селедки не попрошу…

Я еле дождался воскресенья.

Мать сшила мне белую рубашку. Просил ее по колено обрезать штаны, но уговорить не смог. Бабушка, приглядываясь к моим приготовлениям, советовала не ходить на пионерский сбор, отчим, напротив, поддерживал меня:

— Ничего, ничего, пристраивайся в ряды…

С трепетом в сердце я поднялся по узкой темной лесенке в мезонин Нардома, где была пионерская комната. В комнате никто никогда не жил, даже и пола в ней не было, вместо него насыпана земля. Но ребята были рады своему уголку. Так, помню, мы и ходили по песочку, как на улице. Большое, во всю стену, окно было открыто настежь, свежий воздух тек с полей в нашу комнату.

Меня в тот день в пионеры еще не приняли: надо было выучить «Законы и обычаи юных пионеров», а я их не знал.

Через неделю я снова был на сборе. Наизусть рассказал все законы и обычаи. Вожатая Анюта Кочергина, та самая, что давала мне книжки в библиотеке, повязала мне на шею красный галстук, поставила в общие ряды.

Начали мы с физзарядки. Минут пятнадцать делали разные упражнения. Потом, усевшись в кружок, разучивали песню о картошке. Читали рассказ о смелом мальчишке — герое гражданской войны. Под конец договорились выпустить стенную газету «Костер». Каждый из нас должен был к следующему сбору написать в газету по заметке. Все было так интересно, что не хотелось и уходить отсюда. Под конец я зашел в библиотеку, выбрал для себя книжку, а для отчима выпросил журнал «Сам себе агроном».

Отчим считался в деревне человеком передовым. Раньше других он начал сеять клевер, вику. Когда соседи упрекали его, зачем, мол, траву-то в поле сеять, она и сама вырастет, он отвечал: «Вон и пионер подтвердит, что надо», — и хитровато, заговорщически подмигивал мне.

Помню, во дворе у нас был сколочен из досок шалаш. Внутри, как в комнате, мы устроили лавки, стол, собрали разные черепки, заменявшие нам посуду. По примеру нашего пионерского «Костра» я надумал выпустить свою стенгазету. Подготовил заметки не только о ребячьих делах, но затронул в них и взрослых. О потравах в полях написал, о плохих изгородях, о самовольных порубках в бору. О «шалашинской стенгазете» узнали в деревне. Однажды залез в шалаш сосед-старичок, чтоб почитать газету. Долго разглядывал ее, читал по складам.

— Дельно пишет «Оса», — пощипывая бородку, заметил он с одобрением. — А здесь можно бы «Зоркому» взглянуть и позорче…

Убедившись, что его в газете не зацепили, довольный, он вылез из шалаша, похвалил:

— Так и дальше действуйте! Только чего тут-то прятать газету? Давай вынесем ее к людям. Повесим хотя бы на мой амбар. Пусть каждый читает.

Осенью мне всегда было почему-то немного грустно, но в то же время и радостно. Грустно оттого, что уходило короткое теплое лето, совсем неузнаваемыми становились поля, луга, надолго куда-то улетали птицы; радостно — от неожиданного буйства красок в природе. Ни одно время года, казалось мне, не украшало так богато лес, как осень. Стоило поглядеть на нашу Столбовую гору, как она с приходом осени наряжалась в цветастое одеяло. Самая макушка Столба была по-прежнему зеленой, на ней рос хвойный лес, а вниз по горе спускались разноликие деревья. Стояли они то ярко-пестрые, то строго нарядные, горевшие под скупыми лучами солнца холодным золотом, то красно-багровые… Но эта красота была недолгой, густые сочные краски с деревьев вскоре снимал порывистый осенний ветер, и от этого на Столбе как-то сразу становилось пустовато. Ветер хозяйничал в лесных прогалах, шелестя подсыхающими листьями. Изменились и поля. Еще недавно они шелестели на ветру тяжелыми колосьями, как вдруг покрылись серой щетинившейся жнивой. И только костры в полях говорили, что осенние дела еще не кончились: убирали картофель, пасли на освободившихся от хлебов полях скот.

Другими становились и кусты краснотала, тянувшиеся вдоль реки: сначала осень покрывала узкие, точно птичьи перышки, продолговатые листья позолотой, потом торопливо обрывала их и разбрасывала по взгорьям. И река становилась иной. На водной глади не было той небесной голубизны, как, скажем, в июне, река светилась уже холодным свинцовым блеском, и выглядела таинственно задумчивой. Такой будет она, пока по закрайкам не начнут прикрывать ее первые хрупкие забережники — наша мальчишечья радость… Зазвенит тогда под ногами лед, и нет ничего лучше, как бежать по этому звенящему полю…