Аркадий Филев - Горизонты

— Надо идти в район, похлопотать, — сказала мать. — И на Пожар зайдем: там ты родился.

И мы с ней собрались в поход. Я принарядился, ходил веселый, как именинник. Прошли версты три, у часовенки остановились, из ключа попили воды. Вода светлая, холодная. Говорят, это божья водица, — течет откуда-то из-под земли.

— Вон училище-то твое, — указала мать на дом, который стоял в стороне от деревни.

«Большое-то какое! — удивился я. — Там и затеряться недолго. И под крышей железной, смотри-ка…»

Я сбегал к училищу, посидел маленько на крылечке и опять в путь. Прошли еще верст двенадцать, и вот — Пожар, большая в два ряда деревня. Совсем не похожая на нашу Купаву. Дома все красивые, с высокими крашеными мезонинами. Только дом деда затерялся на задворках. Стоит он хотя и в одном ряду с другими, но росточком ниже да и меньше других, без мезонина, старенький и неприметный.

— Вот и дошли, — сказала мать и села передохнуть на крыльцо. — Росла ведь тут, все мило-милешенько, а вроде отвыкать уж стала. Свой у нас дом, Аркашик, теперь есть. Ты его люби… Хоть ты и родился здесь.

— Почему здесь-то?

— А так… Приехала я в гости и заплясала с тобой… Вон и тетенька твоя идет.

Тетя Лида привела нас в горницу, принялась угощать, особенно меня: подкладывала сметанники, даже конфетку дала.

— Вырос-то как, Аркашик.

— Вытянулся, а ума еще мало, — заметила мать.

— Как мало? — возразил я и даже обиделся. — Сказки знаю. Урчала рисую. А Фомка… Фомка-то не тронул мои штаны… Потому — прибрал я их.

— Ну-ну… ешь, да пойдем дальше, — подторапливала мать и окинула взглядом горницу. — Тут вот и родился ты. Дедушка твой, помню, ног под собой не чуял, ну-ка, внук родился. У самого все девки были. Не любил девок-то покойничек.

— Да за что нас и любить было? На девок земли-то не давали, — и тетя Лида снова принялась меня угощать. — Посмотрел бы теперь на тебя дедушка-то… Очень уж любил он мальчиков.

После угощения мать повела меня в Осинов-городок. В нем такие здоровенные дома, что я удивился. И улиц много, пожалуй, не мудрено и заблудиться. Ни на шажок не отстаю от матери. Где мы были потом и у кого — не знаю. Только помню, что мать просила прибавить мне с годик, подравнять с Колькой-то.

— Парнишке учиться охота, а годиков недостает.

— Как же я прибавлю? — спросил старичок в очках.

— А вместо этого поставьте другой — четырнадцатый…

— Говорю, исправлению не подлежит.

— Чего вам стоит, все в ваших руках.

— Конечно, все, — бормотал в нерешительности старичок. — Точно ли помнишь, что в четырнадцатом?

— Как же не помнить. Вышла замуж в двенадцатом. На второй год родила второго… аль на третий…

— Вот видишь, на второй аль на третий.. Со слов напишу, ежели поверят, то поверят.

— В училище поверят, парнишка-то, говорю, большенький.

От седенького старичка в очках я вышел на год старше своих лет. Так значилось в бумажке, хотя она была без печати. Даже по возрасту обогнал Кольку Бессолова, а все считался моложе его. Так и учился я четыре года «стариком». А потом все равно потребовали настоящую метрику с печатью. По этой бумажке я опять стал моложе. Мне даже интересно было: то старше Кольки, то моложе…

Наконец-то наступило долгожданное первое сентября. Я вскочил с постели: не проспал ли? И тут же обрадовался: мать только-только собиралась растоплять печь. Я выбежал на улицу. Тепло-то какое, босиком можно! Веселое солнышко пылало над самым Столбом, лохматая макушка горы купалась в лучах яркого света, переливаясь пестрыми красками ранней осени.

«Что бы мне еще взять с собой в училище?» — подумал я. В сумке у меня уже кое-что лежало. Я положил вечером в нее книгу со своими рисунками, сунул туда самодельный пенал-колодку с огрызком карандаша, ручку, сделанную из стерженька малины. А свободного места в сумке еще много.

— Какой же ученик с пустой сумкой? Верно ведь, Урчал?

Урчал припадал к моим ногам, ласкался, крутил хвостом и, будто понимая, что я ухожу, жалобно повизгивал.

Я как-то слышал от бессоловских ребят, что старшие ученики собирают в лесу веточки деревьев, разные листочки и осенью несут их учителю, чтоб украсить класс. Конечно, ребятишки всего нанесут, а вот лиственницы никто не найдет, тут уж только я могу. Лиственница у нас перед окнами стоит все еще зеленая. Ни у кого нет такой красавицы, ни в одной деревне я не видел такого дерева. Есть у нас в бору место, которое издавна называется лиственником, но там теперь ни одного деревца нет, давно все вырублено. Потому редкое это дерево, тетушка Марфа говорит, самим богом даденое. Это не елка какая-нибудь суковатая, не береза, а сама матушка-лиственница! И посадил ее напротив окон дедушка Павел Митрич, он разбирался в деревьях. Одно дерево годится на дрова, другое на лучину, а лиственница — на кадки. Сколько из такой красавицы кадок можно наделать! Пусть внуки, дескать, делают на доброе здоровье. Это обо мне он думал.