Аркадий Филев - Горизонты

Колхозное ядро зародилось и крепло в Стародворье. Мужики здесь в большинстве своем были бывалые, много видевшие. Может, потому и тянулся к ним отчим. Нет-нет да и забежит к кому-нибудь посидеть. А когда пошли разговоры о колхозе, он первым в Купаве примкнул в стародворцам. Правда, и там не все сразу вошли в колхоз. Были и у них мужички, которые еще долго молились на свои полоски. Ихние полоски теперь лежали на Столбе, ближе к лесу.

Я радовался, что отчим вступил в колхоз. Теперь я все чаще и чаще пропадал в Стародворье. И друзья у меня там появились новые. И общие дела нашлись, и общие заботы.

Колхозу нарекли красивое, звучное имя «Краснопутиловец». Отчим улыбался: это, мол, наше питерское название. А может, он и подсказал его. Восемнадцать лет жил в Питере — ему ли не знать «Красного путиловца». Председатель, Дементий Григорьевич, был мужичок не слишком грамотный, но толковый. Человек он веселый. С лица его, казалось, не сходила улыбочка, он никого не обидит. Надо кого-нибудь пожурить, а Дементий — шуточку, от которой на душе теплее становится. Глазки его по-мужицки хитровато щурились, посмотришь на него — и не поймешь, серьезно он говорит с тобой или шутит. Как-то рассказывали, он дал наряд привезти на конюшню сена. Одна из баб и говорит: «Да не слушайте вы его, в шутку ведь это он, видишь, от глаз-то одни щелочки торчат». И бабы поверили, что он и впрямь шутит. И не поехали. Пришлось наряд выполнять председателю со счетоводом: запрягли лошадей и сами отправились за сеном.

Однажды на районном собрании кто-то сказал, что в каждом колхозе должна быть стенгазета. Вернувшись домой, председатель разыскал меня.

— Вот что, товарищ техникум, — сказал он, — печатай опять газету.

Он рассказал мне о передовых колхозниках, выполняющих и перевыполняющих нормы, об отстающих, о разных колхозных неурядицах, и я, как это было и раньше, записал все на бумагу, развернул лист ватмана, оставшийся от уроков черчения, и принялся за работу. Своим домашним малышам наказал, чтобы они бегали на улице и не мешали мне, большое, мол, дело делаю, трудоднями пахнет. Председатель обещал за стенгазету рассчитаться трудоднями. И снова я сидел за газетой. Все факты, собранные председателем, по-своему перевел на образный язык. Один фактик пошел в фельетон, другой — в частушку. Передовых колхозников так расписал, что те сами удивились, какими они хорошими стали. К каждой заметке и свой рисунок нарисовал. Да не просто, а все в красках изобразил.

Стенгазету поместили под стекло и вывесили на пожарный сарай, что стоял в самом центре деревни. Тут и колокол для сигнала, и ворота, каждый проезжий остановится, газеткой полюбуется, и дом самого председателя тут, никто газетку портить не посмеет. Стали и заметки поступать. За первым номером последовал второй, потом третий… Три номера за два месяца — это совсем не плохо. И кто-то ведь в райцентре вновь заметил наши старания, похвалили председателя. А районная газета напечатала о нашей стенгазете похвальную статью.

Новый учебный год у нас начался оживленно. Все мы почувствовали свое новое положение. Прошлогодние второкурсники, нынешние студенты третьего курса, теперь сновали около канцелярии и профкома. Половина из них уезжала на трехмесячную самостоятельную практику, потом их сменит параллельный курс. Запасались они какими-то справками, обменивались тетрадями, стараясь перед отъездом пополнить свой багаж, особенно по методикам, получали стипендии и дорожные деньги. Хлопотно было у них, зато мы теперь прочно стали на их прежнее место. За лето мы заметно повзрослели, чувствовали себя хозяевами, ходили по залу степенно. Жаль, у нас не было своего Ванчо, потому и с песнями не клеилось. А надо бы, надо сохранить песенную традицию техникума. Об этом сказал и учитель пения Василий Васильевич. Разглаживая свои фельдфебельские усы, он предложил нам:

— Записывайтесь-ка в хоровой. Связки разовьете, и все же — песни. Песни — дорога к душе человека!..

Мы пообещали ему, но в кружок пошли в основном девушки. Ребята у нас какие-то не певучие. Федя-Федя не раз пробовал «По долинам да по взгорьям», но почему-то срывался у него голос и хрипел, как старый тетенькин петух. Ребята, верно, у нас не песенные серьезные, одни все время возятся с книгами, да и сами что-то сочиняют, другие в политику ударились, решили и сами учиться, и других учить. На комсомольском собрании утвердили список политдокладчиков. В этот список записали и меня. «Я же поэт, а не политик», — думал я. Учитель истории, словно угадав мои мысли, сказал: «Поэты должны быть самыми сильными политиками». И я смирился. Но говорить-то «политикам» придется много. Хватит ли у меня слов?