Листьев столько, что они запрудили арыки, и те разлились, кое-где затопили тротуары, мостовые. Ночные сторожа сгребают листву в кучи и жгут.
Под раскидистыми чинарами темень. Главная улица в буйных кострах. Клубится белый тяжелый дым, и пахнет горелым листом. Костры озаряют снизу стволы чинар и длинные свесившиеся ветви. Большие кожаные листья, не долетая до костров, вспыхивают в воздухе.
Зина слегка сонная, ленивая, мягкая. Она всему верит, молчит, лишь отвечает на вопросы. Когда они входят в особенно глухую, заросшую улицу, Томилин крепко обнимает Зину, целует.
— Ой, что это вы? Не надо! Как вам не совестно! — говорит она, вздохнув.
Томилин продолжает целовать ее. А она стоит с наивно-удивленными глазами. От ее горячих пухлых губ, от лица пахнет почему-то парным молоком. Руки покорно опущены, и даже губы не шевелятся. Томилину чудится в этом особая чистота.
Ночью, ворочаясь на раскладушке, он подыскивает оправдания. И, несмотря на то, что он находит их, перед ним все стоит Костя с кроткими глазами, со стеснительной улыбкой.
Томилин курит, пьет воду, снова курит. Не спится…
Прошла неделя. Талалай почувствовала — между друзьями что-то произошло. Когда она подметает волосы в парикмахерской, ее любопытные глаза так и шныряют, следят за ними.
Томилин молча бреет своего клиента, Сметанин — своего. Звякают ножницы, стрекочут машинки, слышно, как скребет бритва, срезая волосы.
Томилин боится поднять глаза. Ему кажется, что Сметанину стыдно за него.
Сметанин работает устало, точно ему тяжело двигать бритвой. Нехотя мнет в кулаке резиновую грушу и брызгает в лицо клиента шипящим одеколоновым дождичком.
Самые тягостные минуты, когда парикмахерская пустеет. Томилин начинает править бритву на оселке, хотя бритве и не требуется правка. Сметанин спешит выйти на улицу и садится на скамейку. Он беспокойно смотрит на пробегающих детей. Зажигает, как всегда, спичку, пристально смотрит на огонек. Он морщится, точно у него болит горло и ему трудно глотать.
Талалай, протирая столики, зеркала, спрашивает:
— Чего это он? Обманул тебя, что ли? Будто ему стыдно на тебя смотреть.
Томилин испуганно оглядывается на дверь и, сердито сверкнув глазами на Талалай, бурчит что-то непонятное. Он чувствует, что, если еще так продлится день-два, он сбежит.
На другой день в парикмахерскую вместо Сметанина приходит молоденькая узбечка Шарафат.
А через неделю Зина переезжает к Томилину. Все получилось, как он мечтал. На окнах вместо газет висят шторы, на стенах портреты и картинки, на полу коврики, белеет пышная кровать. Посреди комнаты круглый стол, на нем ваза с цветами — «петушиные гребешки». Они вишневые, бархатные. Даже если пощупать их, остается впечатление бархата, а не растения. Вместо консервной банки — пепельница-раковина.
Зина купила Томилину костюм.
— Хозяин! Сережка Томилин — глава семейства! Такого еще свет не видывал! — хохочет он и никак не может поверить в происшедшее.
Теперь, когда он приходит с работы, его встречает румяная Зина и вкусный обед. Все получилось, как мечтал Томилин…
Шарафат всегда ходит в темно-синей юбке и в белой полупрозрачной блузке. На голове алая, расшитая бисером и от этого тяжелая тюбетейка. Две косы, черные до синевы, спускаются ниже колен. Лицо густо смуглое, с легким румянцем. Яркие черные брови соединяет на переносице синяя полоска, нарисованная соком травы усьмы. Из-под них лучатся светло-карие, какие-то вопрошающие, продолговатые глаза с голубыми белками.
Шарафат всегда слегка встревоженная, слегка тоскующая. Как только нет посетителей, она торопливо берет книгу и, полуприсев на подоконник, читает, шевеля губами. Она как будто настойчиво о чем-то спрашивает страницы и, спросив, упрямо ищет ответ.
Однажды Шарафат отложила книгу, сильно потерла смуглый лоб и сердито сказала:
— Зачем бритву взяла? Хлопок сеять надо! Каналы проводить надо! Шелк делать надо! А я помазок взяла… Плохо!
— Не понимаю, — возразил Томилин, шлепая бритвой о лоснящийся ремень, приделанный к столику.
— Возьмите книгу. Много книг, — стучит Шарафат согнутым пальцем по обложке романа, — стройка описывается, колхоз описывается, сражения описываются. Почему? Там — главное. Солдаты описаны, трактористы, шахтеры, агрономы. А скажи писателю: напиши толстую книгу о парикмахере — засмеется. Все смеяться будут.
Шарафат задумывается. Томилин смотрит на нее с интересом. Ему нравятся порывистость Шарафат, ее волнение.
Читать дальше