А текет она, Иордань-река,
А текет она - в море Мертвое...
Вспоминаешь изумительную кудесницу Орину Федосову, маленькую, безграмотную олонецкую старушку, которая знала "на память" все былины Северного края, тридцать тысяч стихов - больше, чем в "Илиаде". Первый, кто оценил глубокое историческое значение этих былин, собрал и записал их, был, как известно, немец Гильфердинг. Он, чужой человек,- "чуж чуже-нин" обратился непосредственно к живому источнику народного творчества, а вот наши собиратели народных песен и былин, поклонники "народности", славянофилы Киреевский, Рыбников и другие, записывали песни в усадьбах помещиков, от "дворовых" барских хоров. Разумеется, песни эти прошли цензуру и редакцию господ, которые вытравили из них меткое, гневное слово, вытравили живую мысль и всё, что пел, что мыслил крестьянин о своей трагической, рабской жизни.
Только этой зоркой и строгой цензурой класса можно объяснить такое противоречие: церковь свирепо боролась против пережитков древней, языческой религии, а все-таки эти пережитки не исчезли и в наши дни. А вот песни крестьянства о своем прошлом, о попытках борьбы своей против рабства или совсем исчезли, или же сохранились в ничтожном количестве и явно искаженном виде. Как будто крестьяне и ремесленники не слагали песен в эпоху Смутного времени про Ивана Болотникова, самозванного царя, про царя Василия, шуйского торговца овчиной, песен о Степане Разине, Пугачеве, "чумном" московском бунте 1771 года, будто бы монастырские и помещичьи холопы и рабочие казенных заводов не пели о своей горькой жизни. Этот варварский процесс вытравливания, обезличивания народного творчества - насколько я знаю - не отмечен с достаточной ясностью историками культуры и нашими иссле-дователями "фольклора".
...Из клуба поехали на слет пионеров Северного края, на другой конец широко разбросанного Мурманска. Два часа ночи, и, хотя небо плотно окутано толстым слоем облаков,- все-таки светло, как днем. По улицам еще бегают дети - мелюзга, возраста "октябрят". Эти люди будущего спят, должно быть, только зимой. Какой-то седой, тоже бессонный, "мурман" садит елки пред окнами дома, две уже посадил, роет яму для третьей. Ему помогает высокая странная женщина в зеленом свитере и в кожаной фуражке Почти всюду недостроенные дома, и по всем улицам ветер гонит стружку. Улицы очень широкие, видимо, в расчете на пожары: город - деревянный.
- Почему не строите из камня, из железобетона?
Два ответа:
- Дорого
- Каменщиков нет.
"Вот бы итальянских пригласить сюда",- подумалось мне.
Жалобы на недостаток строительных рабочих я слышал не один раз.
- Сезон здесь короткий, работают они сдельно, сколько хотят, заработок большой,- а не заманишь их, бормочут: далеко, холодно, "ядовитый" океан, девять месяцев солнца нет.
Плотников и каменщиков не упрекнешь за то, что они не знают одной из далеких окраин своей страны,- ее не знают и многие из людей, которые обязаны знать область, где они работают.
- Я недавно здесь,- говорил мне один из товарищей,- недавно - и еще не принюхался. Но уже ясно - богатейший край! Ежели его по-настоящему копнуть - найдется кое-что и поценнее хибинских апатитов.
В доказательство своих слов он сообщил, что где-то "поблизости" мальчишки находят слюду и "куски металла, должно быть, цинка или евинца".
- Тут был один лесовод, так он говорил, что здесь растет высокоценное дерево - мелкослойная ель, и будто нигде нет этого дерева в таком количестве, как у нас А поселенцы на дрова рубят эту ель.
И, усмехаясь, продолжал:
- До курьеза мы ни черта не знаем! Недавно в лесах, около границы, медеплавильный завод нашли, хороший завод, построен, должно быть, в годы войны. 75% оборудования еще цело, только железо кровельное и кирпич разграблен, видимо, поселенцы растащили. Стали мы искать: чей завод? Никаких знаков! Нашли в Александровске заявки на медную руду, одна - времен Екатерины, другая - Николая Первого, кажется. Но заявки не на то место, где поставлен завод. Чудеса...
Мне принесли образцы находок - несколько кусков слюды и свинцового блеска. Я спросил: установлены ли места нахождения этих руд?
- Нет еще. Специалистов ждем. В Хибинах они целым табуном возятся с апатитами, наверное, и сюда заглянут.
Человек помолчал и, вздохнув, сердито договорил:
- Я не "спецеед", а все-таки так же мало верю им, как они нам. Съездит в лес, понюхает и скажет: действительно это руда, но - нерентабельна, промышленного значения не имеет. Чёрт его знает - так это или нет? Вам, конечно, известно, что кое-кто из них всё надеется, что старые хозяева еще вернутся, а старые-то хозяева, наверное, передохли давно...
Читать дальше