Валентин Проталин - Тезей

Тезей повернулся к Одеону.

- На побегушках он был, - ответил Одеон, улыбнувшись, - во время таинств служил чтецом, по ночам состоял при шкурах и кубках, мыл посвященных, обмазывая их грязью и отрубями, напоминал, когда после очищения следует произнести "Бежал зла, нашел благо". Всегда похвалялся, что сам может это протрубить звонче, чем кто бы то ни было. Водил по городу бесноватых вакханок в укропных и тополевых венках. Зажимал в кулаке пару откормленных полозов и потрясал ими над головой. Вопил "Эвоэ-сабоэ", приплясывал, выкрикивал в такт "Гиэс-аттес-аттес-гиэс". Старые бабки умилялись, называли его запевалой, вожатым и плющеносцем.

- Еще раньше, в школе, готовил чернила, отмывал скамейки и подметал за дядьками, - добавил Мусей.

- Однако мне тоже приходилось наниматься в поденщики и убирать чужое то маслины, то смокву, то виноград, - решил вступиться за Клеона Одеон.

- И в окружной список граждан его все-таки вписали, - заметил со своей стороны Мусей. - И знаний он постарался набраться... Только, по-моему, усмехнулся он, - кое-каких сведений лишь нахватал - то там, то тут, у него от этого лишь шум в голове.

- И теперь вот Клеон - водитель народа, - заключил Менестей все также пренебрежительно.

- Но он же твой друг, - прямо заметил Менестею Мусей. - Вы же с ним постоянно шепчетесь по углам.

- Мало ли, с кем я шепчусь, - невозмутимо возразил Менестей, - я сам себе друг... А теперь вот, - он сбавил тон и произнес почти заговорщически, - друг нашему Тезею, и хочу, чтобы он стал другом афинского народа.

- И потому надо с этим народом пошептаться, - не отставал от Менестея Мусей.

- Ты говори с народом открыто, а я пошепчусь, - отвечал Менестей. Посмотрим, у кого лучше получится. Думаю, шептанье не унизит потомка Эрехтея, - добавил он не без высокомерия.

- Надо все-таки познакомиться с Клеоном, - решил Тезей.

- Кто он такой, чтобы с ним вступать в переговоры, - скривился Мусей.

- Кланяться вчерашнему дню, - разумно ли это, - поддержал это возражение и Одеон.

- Можно подумать, что вы живете в завтрашнем, - отрубил Тезей.

- Сказано мудро не по годам, - восхитился Менестей. - Сразу видно, что ты дитя богов.

- Беспризорное дитя богов, - усмехнулся Тезей.

Последнее Менестей как бы и не расслышал.

- Значит, я приведу к тебе моего друга? - спросил он, поглядывая на Мусея и Одеона. - Правда, что не худо его приручить.

- Обязательно приводи, - сказал царь.

На утреннюю трапезу со знаменитой гостьей Менестей не остался: дал понять, что так сразу не станет злоупотреблять благосклонностью вновь обретенного царствующего сородича...

- Все-таки он старая лиса, - не удержался Мусей, когда Менестей их покинул.

- Но еще желающая места повыше в Афинах, - добавил Одеон.

- Други мои, - обратился Тезей к Мусею и Одеону, - человек, который хочет места повыше, будет стараться изо всех сил. А кто ничего не хочет, тот и делать ничего не станет... Только болтать.

- Конечно, ты распорядился по-царски, - заметил Мусей со вздохом, однако не угодить бы охотнику в капкан лисы.

- Не пугай, твои пророчества, как выяснилось, рассчитаны на слишком отдаленное время, - беспечно рассмеялся Тезей. - Ты дальнозоркий. Там, где ты видишь, нас уже и не будет.

После ухода Менестея к мужчинам присоединились Лаодика и Герофила. Вином и пищей все они подкрепились наскоро, так как Одеон пригласил их к себе в храм. К храму молодая компания проследовала той же короткой дорогой, которой однажды ночью шел Тезей, не ведая того, на встречу с Ариадной. Храм вновь показался ему старчески осевшим в землю. Два ряда высоких кипарисов с двух его сторон нарядностью и стройностью своей подчеркивали преклонный возраст этого священного строения.

- И вправду, надо возводить Дионису новый храм, - сказал Тезей.

Их ждали. У входа в храм стояли жрецы в свежих длинных свободных хитонах, ничем не подпоясанных. Эвн, верховный жрец - иерофант - в пурпурном, остальные - в белых. Перед ступенями, поднимающимися к колоннаде, была поставлена посудина с водой, куда каждый из пришедших окунул руку, чтобы очиститься перед тем, как войти внутрь святилища. И тут же двое молодых жрецов лавровыми ветвями принялись смахивать пыль со ступеней храма. Каждый из пришедших рукой, очищенной водой, притронулся к дверному кольцу, приобщаясь тем самым к дому божества. Света внутри храма было мало, особенно входящему с улицы, из-под солнца; смутно просматривались дары, расположенные вдоль стен: массивные кубки, бокалы и чаши позолоченные, серебряные и позолоченные маски, позолоченные же деревянные курильницы, фигуры дев на подставках, кушетки, складные стулья. Затем привыкшие к полумраку глаза различали уже все вокруг... Вперемежку висело и стояло оружие. И тут же рядом с военным снаряжением на инкрустированных столиках лежали ожерелья, женские украшения, кольца. А между ними - маленькие головки львов, фигурки коней, грифов и всяческих рыб. Побудешь здесь, и становится понятно, отчего жрецы не любят внутрь святыни пускать посетителей. Особенно, когда приходят сразу помногу. Благочестие благочестием, а так и подмывает человека стянуть что-нибудь со столика или из темного священного уголка и в складках одежды вынести в грешный мир. И то сказать, как ни раскладывай дары, не выходит порядка. Такие они разные. Подстать дарителям. И если собрать дарителей вместе, вряд ли они о чем-либо смогли бы договориться. Не таков ли и весь греческий мир, если вглядеться, где сколько греков, столько и Греций. Ни на одну меньше.