Эми Хармон - Другая Блу

– Не «всех тех», это было важно, – обиделась я.

– Да, моя хорошая. Я знаю, – мягко произнес он и поцеловал меня в поджатые губы. И мы снова сплелись в единое целое, забыв, о чем говорили, пока не позвонили в дверь. Мы тут же отпрянули друг от друга, расхохотавшись.

– Еда приехала! – Оба сразу же сорвались с места, наперегонки помчавшись к двери.

Только после цыпленка в ореховом соусе с кешью и свинины в кисло-сладком соусе я вернулась к разговору.

– Так ты запросил мое личное дело… и что там было?

Уилсон проглотил большой кусок и запил молоком.

– Я же тогда ничего не знал. Ты была крепким орешком, Экохок. Там было и досье из полиции, ты знала?

Я замерла, не донеся ложку до рта.

– Какое досье?

– Когда тело твоего отца нашли, они снова открыли твое дело, ну или то, что у них было. По понятным причинам они пытались узнать, кто твоя мать. Твой отец умер, и они посчитали, что нужно еще раз попробовать ее найти. Там было не так и много. Не знаю, почему в школе хранилась копия этого досье, ты была несовершеннолетней, под защитой государства, во всяком случае, до восемнадцатилетия. Имя полицейского тоже там было, я записал, не знаю почему. Может, потому, что оно странно звучало, «Иззард». Ты его помнишь?

Я кивнула, возвращаясь к еде.

– Он был одним из полицейских, кто нашел меня, когда папа пропал.

Спустя пару минут я добавила:

– Они звонили мне. Помнишь, лаборатория в Рино? Они звонили. Пришли результаты.

Уилсон отложил приборы и уставился на меня в ожидании продолжения.

– Они хотят, чтобы я приехала. Сказали, ДНК совпали. Они отдадут мне все материалы. Уже две недели прошло. Половина меня хочет прямо сейчас сесть в машину и ехать в Рино. Любое ожидание кажется невыносимым. Но другая половина спрашивает, как же Джимми? И она ничего знать не хочет. У меня всю жизнь был только он, и я не хочу отказываться от него. Не хочу знать ничего, что может изменить мое мнение о нем, о нас с ним.

Я подумала о том, как добрый жест по отношению к голодной девочке определил судьбу Джимми Экохока, и как карма заставила его расплатиться за это сочувствие. Всего одно действие, а отчаявшаяся мать уже увидела решение, и Джимми оказался ответственным за ребенка еще более одинокого, чем он сам.

– А что, если правда окажется очень неприглядной… даже страшной? Как ты знаешь, в моей жизни этого и так было слишком много. И будет больно. Мир снова разлетится на куски, от этого я тоже очень устала. Что за женщина может поступить так, как она? Что за мать? Бо`льшая часть меня не хочет знать ни кто она, ни что-либо о ней.

Мои слова повисли в тишине, как граффити на стенах, огромные и кричащие, разрушив царившее между нами умиротворение. Уилсон отложил вилку и подпер голову рукой.

– Считаешь, что пора с этим покончить? – Те же слова, что и в самом начале, а ситуация совсем другая.

– Покончить с чем? – Моя реплика.

– С этими недомолвками, – повторил он, глядя мне в глаза.

Я знала, что он имел в виду и без слов.

– Нам всего-то нужна пара дней. У меня остались отгулы, а Беверли поймет.

– И что мы будем делать?

– Искать твою мать. И искать Блу.

В этот раз мы летели самолетом. Больше никаких восьмичасовых переездов. Сейчас я уже не была беременна, а значит, и никаких запретов доктора на полеты. Уилсон сказал, что на машине мы бы ехали очень долго, и смысла мучить себя не было. Похоже, ему даже больше меня хотелось поскорее все узнать. А меня то пробирала дрожь от нетерпения, то подташнивало.

Мы позвонили в лабораторию и детективу Муди, сообщили, что едем. К моему удивлению, он предложил встретить нас в аэропорту. Не думаю, что это стандартная процедура, что я ему и сказала. Он помолчал, а потом ответил изменившимся тоном:

– Знаете, по моему направлению так мало историй со счастливым концом. Многие страдают, многие пропадают… и мы их так и не находим. Так что для меня это очень важно. Весь департамент стоит на ушах. Начальник сказал, что эта история вызвала большой резонанс, у нас есть связи в «Рино Ревью», и они ждут не дождутся интервью. Вы сами решите, захотите общаться с ними или нет. Я позвонил детективу Боулсу – профессиональная этика, – сказал ему о результатах. Он тоже очень взволнован.

Он был так искренне воодушевлен, что я не стала его разочаровывать, хотя точно знала, что не буду общаться ни с какими репортерами. Как ребенок, получивший долгожданный подарок, я не хотела узнать правду о себе и тут же передать ее другим, как самую обычную, не особо ценную вещь. Мне нужно было самой принять это, а потом уже делиться с кем-то. Принять, понять, изучить все, что узнаю. И может, когда-нибудь, когда раны затянутся, когда это перестанет быть чем-то таким непривычным, я пойму не только как все было, но и почему… возможно, тогда мне захочется об этом рассказать. Но не сейчас.