Я прочитал письма, какие Лия писала своей сестре перед отправкой на фронт. Они потрясли меня родниковой чистотой чувств этой изумительной девушки. Она беспокоится о жизни, здоровье, настроении милой Сапуры, справляется о тетушке Эжеме и других родственниках, ее интересует «жизнь родной республики». Очень сдержанно сообщает о себе: «Ты уже знаешь, что я учусь в снайперской школе, но пока мое письмо достигнет границ Казахстана, мы уже, вероятно, закончим учебу. В настоящее время… находимся в лагерях и готовимся к зачетам. По окончании… наверное, сразу на фронт. Все с нетерпением рвемся туда. Вот уже несколько дней, как приезжает к нам смена со всех концов нашей Родины. Мне очень хочется, чтобы приехала хоть одна казахская девушка, ведь в нашем наборе ни одной казашки, кроме меня».
Читая это письмо, чувствуешь и глубокий подтекст, напоминающий о пережитом с первого дня войны. Но Лия переносит на бумагу эти чувства без нажима, коротко, не тревожа сестру: «Получаю письма от подруг по детдому, они работают в Ярославле ткачихами. Одна в детском доме пионервожатой… Вообще-то писать можно много, если начать с того времени, как мы расстались, но на это у меня нет бумаги… Сколько я пережила, да вообще все мы… кажется, не восемнадцать лет, а целые полвека прожили». И тут же, вслед за приветами приписка: «Сегодня ходила в лес за цветами. Набрала букет. Лес близко, кругом луга и поля, цветов много, и какие красивые! Вот, чтобы не одной мне наслаждаться, я шлю тебе гвоздичку, незабудочку, земляничку. Лия».
Какие тонкие струны звучали в ее душе! Но над родной землей грозным смерчем клокотал пожар войны. И девушка с нежной, чуткой душой поэта мучилась муками Родины и жила священной ее борьбой.
Когда эшелон с выпускницами снайперской школы, следуя на Северо-Западный фронт, миновал Москву, Калинин и Торжок, Лия часами не отходила от вагонного окна. Взгляд ее впитывал нескончаемые картины разрушений — спаленные деревни, руины станций, городов и свежие курганы братских могил.
— Лия, садись ужинать, — звала ее Надя Матвеева.
А Лия, вся погруженная в себя, шептала:
— Вот так же, как с этими деревеньками, фашисты расправляются сейчас с моим Ленинградом.
И склонялась над белым листком. «Милая Сапура, — писала она сестре, — выехали позавчера, и сегодня, думаем, будем уже у цели. Но точно неизвестно. Куда я держу путь, я думаю, ты и так поймешь. Я сама попросила послать меня в действующую армию…»
Однако в тот памятный день, когда я проводил смотр команде первых девушек-снайперов, все это было мне, конечно, неизвестно. И, возвратив винтовку Лие, я уходил с линейки в глубоком раздумье: «Справится ли девчоночка?». Но фронт дает ответы на такие вопросы быстро: в бою и сильный духом и слабый раскрываются вполне. Вскоре мне доложили об исходе одной операции, в которой не последнюю роль сыграла Лия Молдагулова.
Нам дозарезу нужен был «язык». Но гитлеровцы так зарылись в землю, так замаскировали свои позиции, что разведчики, непрерывно наблюдавшие за их передним краем, вот уже пять суток не могли определить, где удобнее всего подобраться, чтобы действовать наверняка. Вместе с бойцами из группы захвата — Липатовым, Манайдаровым, Серобабой и командиром отделения разведчиков Глушко — не спускала глаз с вражеской линии обороны и снайперская группа Лии. И вот уже на закате, когда в лучах заходящего солнца зарозовели пристывшие лужицы, когда синие тени стали ложиться от каждого кустика и взгорка, Молдагулова засекла врага.
— Товарищ Глушко, — легонько толкнула она отделенного, — в районе третьего ориентира дымок.
Тот припал к окулярам стереотрубы… Точно: около едва приметного кустика дымчатой кисеей чуть курилась синь. Присмотрелись к тому кустику, очертаниям взгорочка, тени, падавшей от него, и сомнения рассеялись: третий ориентир — не что иное, как хорошо замаскированное пулеметное гнездо. Командир разведроты старший лейтенант Нищеренко и взводный — лейтенант Лутиков разработали план вылазки. И группа захвата по-пластунски двинулась вперед. Молдагулова и ее снайперы изготовились к бою: их задача — в случае опасности прикрыть разведчиков прицельным, губительным огнем. Вот Глушко и Липатов уже под кустом. Но за ним вдруг вспыхивает свет карманного фонарика: на смену озябшему пулеметчику пришел другой. Наши разведчики замерли. И как только у пулемета остался один, они прыжком накрыли фрица. Все произошло мгновенно: кляп — в рот, руки — за спину, и скрученного веревками врага разведчики волокут к своим. Через четыре минуты гитлеровцы замечают исчезновение солдата: взвивается ракета, начинается пальба. Но на каждую вспышку Лия и ее подруги отвечают точным огнем. И умолкают фашистские пулеметы, захлебываются автоматные очереди. А в наших окопах даже бывалые бойцы не могут сдержать восхищения:
Читать дальше