Виктор Кондратенко - Без объявления войны

— Это правда? Как же так?!

Он махнул рукой:

— Не будем об этом... Я тебе книжку стихов хочу подарить. Вот она, возьми. Мы были на фронте товарищами, о чем я и написал. — Положив тетрадь в вещмешок, он оглядел комнату. — Кажется, все. Ни приметы, ни следа... Теперь я вольная птица. Впереди у меня еще ночь. Но решил собраться заранее. Я сейчас вот о чем подумал: нет, все-таки настоящая примета и настоящий след останется навсегда. Если будем живы, после войны мы еще не раз вспомним с тобой Киев и Канев.

Тяжело было расставаться с Твардовским.

— Надо немедленно пойти к Галаджеву, поговорить с ним, — заволновался я.

— Отрезанный кусок хлеба незачем прикладывать к буханке, все равно отпадет. Я уже решил. Буду прощаться с Воронежем. — Он пристально посмотрел на меня, чуть усмехнулся. — Затяни ремень потуже, продолжай врага крушить, будь с веселой шуткой дружен, с грустью незачем дружить.

Пропахший крепкой махоркой и набитый сверх всякой меры пассажирами, вагон уносил меня в Новый Оскол. Ехал я с невеселыми мыслями. Трудно примириться с тем, что в редакции нет уже тех, с кем встречал тревожные киевские рассветы, когда грохот бомбежки горным обвалом врывался в городские кварталы.

На вокзале Нового Оскола в толпе мелькнул будто Первомайский. Вишневая трубка в зубах, шинель, туго стянутая ремнями, и за спиной желтеет коровьим мехом трофейный ранец. Неужели Леонид Соломонович? Верится и не верится. Быстро пробираюсь сквозь толпу. Он!

Оба рады неожиданной встрече. Первомайский — корреспондент фронтового радиовещания. Он, так же, как и я, надолго прикомандирован к 21-й армии. Тут же решили жить на одной квартире и вместе ездить в действующие части.

Политотдел армии располагался на западной окраине Нового Оскола и занимал самые крайние домики. За ними начиналось гудящее ветрами широкое снежное поле. Мы думали, что с жильем будет туго, но ошиблись. Заместитель начальника политотдела полковой комиссар Леонид Иванович Соколов вручил нам ключи, а дежурный — пожилой боец — привел к домику, отведенному под корреспондентский пункт.

Домик крохотный, но опрятный. По словам бойца, его владелец, старый доктор, подался на восток. Теперь здесь никто не жил. В домике — чулан, кухня и комната. Вся мебель состоит из большой двухспальной кровати, стола и трех стульев. Во дворе глубокий колодец с хорошей питьевой водой и сарай, полный дров. Теперь на плите часто кипит котелок. Есть всегда свежезаваренный чай. Спим на одной кровати, работаем за одним столом. Леонид Соломонович немногословен, сдержан и вежлив. У нас установлено: сел за стол — работай молча. Первомайский обладает исключительным упорством в работе. Никогда не встает из-за стола, не набросав вчерне очерка или стихотворения. Стихи он пишет легко, быстро. Но это кажется на первый взгляд. Потом возвращается к ним, тщательно шлифует. Выходит словно на поединок с чистым листом бумаги. Его смуглое лицо становится строгим и сосредоточенным. Почти не выпускает изо рта трубку и, когда она гаснет, продолжает шевелить губами, как бы потягивая дымок. В его пышной черной шевелюре начинает пробиваться седина. Иногда, набивая потухшую трубку очередной порцией табака, он подходит к тусклому настенному зеркалу и выдергивает из волос серебристую нить.

Вот уже несколько дней в поле бушует снежный буран, и под его неумолкающиий гул Первомайский заканчивает книгу стихов «Земля». Обычно перед тем, как идти в столовую на обед, он отрывает от исписанных листов усталые, с набухшими веками карие глаза:

— Послушай.

Его стихи захватывают и сразу переносят меня то на размытый осенними дождями ржавый шлях, то на берег прозрачной речки Берестовой, где поэт провел детство. Она наполнила его сердце степным раздольем, нежным шелестом камышей, плеском речной волны. И вот ее вспенили разрывы бомб, и дым черной водой хлынул на светлые песчаные берега. Дышал боем Ивангород. Народ на войне был главным героем его стихов. Народная война рождала слово и придавала ему свою красу и силу. Рядом с печальными картинами нашего отступления с Украины звучали мужественные строфы, призывающие к борьбе и победе. Его голос дрожал от гнева и волнения: «Машины грузно двинулись, пошли. Нагнувшись, я поднял комок земли, нахлестанный осенними дождями. Он тяжко холодел в моей руке, как сердце без кровинки... Вдалеке пожар высокий задрожал за нами. И вздрогнул я, услышавши гудок, и побежал — меня ждала машина, — но я не бросил наземь тот комок твоей земли озябшей, Украина!» Поэт верил: «Пройдет в походах трудная година. Настанет день, и я верну тебе комок земли нетленной, Украина!» [2] Стихи Л. Первомайского даны в переводах М. Алигер и П. Антокольского.