Виктор Кондратенко - Без объявления войны

Если я делал после чтения какие-нибудь замечания, Леонид Соломонович поправлял ту или иную строчку. Иногда, подумав, отрицательно покачивал головой:

— Нет, тут ты не прав. Надо оставить так, как есть. Александр Блок говорил: «Но ты, художник, твердо веруй», — Леонид Соломонович перечитывал стихи и потом принимался набело переписывать их в добротную записную книжку с бархатным переплетом.

А зима словно взбесилась. Апрель, но дуют северные ветры и надоедливо гудит снежный буран. Я и Леонид Соломонович начинаем уже раскаиваться в легкомыслии: слишком рано сдали зимнее обмундирование. Выручают березовые полешки: весело потрескивают в плите и наполняют домик теплом. Получили дополнительный паек, но сидим без чаю. Первомайский пошел за водой и умудрился утопить в колодце котелок. Теперь шарит по полкам в чулане в надежде найти там хоть какую-нибудь подходящую посудину. Вдруг слышу:

— Здесь чудеса, скорей ко мне на помощь!

Действительно, чудеса. Из чулана Леонид Соломонович осторожно выносит покрытый потускневшим красным лаком старинный граммофон с большой коричневой деревянной трубой.

— А пластинки?

— Надо искать...

На самой верхней полке обнаруживаем в круглой коробке для шляп целую коллекцию редких пластинок: Шаляпин, Вяльцева, Собинов и какие-то незнакомые нам итальянские певцы и певицы.

Осматриваем граммофон — досада, ни одной иголки.

— Нужен Шерлок Холмс, — роняет Первомайский. — В чем могут храниться иголки? В какой-нибудь коробочке. Давай искать.

Переворачиваем вверх дном весь захламленный чулан, но не находим ни одной иголки. Зато отыскался старый чайник, и теперь он позванивает на плите крышкой.

Больше всего Первомайского удивляет граммофонная труба. Как же ее все-таки выточили из дерева? После осмотра приходим к заключению: она не выточена, а искусно склеена из кусков бамбука и тщательно отполирована.

— Где же запропастились эти граммофонные иголки? — сокрушается Леонид Соломонович. Он с тоской смотрит в темнеющее окно. — А буря, как назло, все воет... Ты знаешь наизусть мою любимую «Тамань». Прочти хоть что-нибудь.

«Она прыгнула в лодку, я за ней, и не успел еще опомниться, как заметил, что мы плывем. «Что это значит?» — сказал я сердито. — «Это значит, — отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан руками, — это значит, что я тебя люблю...» Вдруг что-то шумно упало в воду: я хвать за пояс — пистолета нет... Хочу оттолкнуть ее от себя — она как кошка вцепилась в мою одежду, и вдруг сильный толчок едва не сбросил меня в море. «Чего ты хочешь?» — закричал я, крепко сжав ее маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку».

Я прочел еще небольшой отрывок, и мы под вой вьюги стали укладываться спать.

— Ничего не скажешь, умели писать, умели. — Первомайский нечаянно задел рукой висевшую над кроватью литографию с потускневшими шишкинскими мишками, и на его голову упала плоская металлическая коробочка, рассыпав по подушке граммофонные иголки.

Выдалась удивительная ночь. До самого рассвета в домике лилась музыка, звучали голоса знаменитых певцов. Народные песни, романсы, арии из опер — чего мы только досыта не наслушались в ту вьюжную ночь. Из всей кипы пластинок Леонид Соломонович выбрал одну — «Ноченьку» в исполнении Шаляпина. Уже днем он часто ее проигрывал и, вслушиваясь в песню, сидел возле граммофона неподвижно, с полузакрытыми глазами. Потом остановился еще на одной пластинке, тоже шаляпинской, и, отправляясь за водой, продолжал напевать: «Сам я знаю почему ты, девчоночка моя, уй, одна меня тревожишь, одна решила мой покой».

Как ни бушевал над Новым Осколом снежный буран, а все же наступило тихое, теплое, полное яркого весеннего солнца утро. Первомайский пошел в политотдел за почтой и возвратился оттуда в настроении самом решительном.

— Собирайся, едем! Сейчас коновод приведет коней. Я только что обо всем договорился с полковым комиссаром Соколовым. У меня три задачи: повидать в Короче снайпера Наталью Приблудную, в селе Пристенном встретиться с людьми, взрывавшими киевские мосты, а потом потолковать с генералом Павлом Филипповичем Лагутиным. Когда Гудериан наступал на Шостку и Кролевец, стойкая дивизия Лагутина своими действиями сковала значительные танковые силы, и Гудериан не смог ее сбить с позиций. Если тебе эти люди приглянутся, сможешь тоже о них написать.

И вот подо мной храпит серый в яблоках жеребец. Леонид Соломонович лихо сидит в седле на резвой пегой Звездочке, а наш коновод скачет впереди на вороном Соколе. Степное раздолье, солнце, теплый ветер, тающие снега и журчащие ручьи. Кони идут резво, но мы сдерживаем их прыть. Впереди длинная дорога.