Станислав Рем - Двадцатое июля

Ранке осклабился:

— Я не все понял из того, что ты, Иван, сказал на своем недоразвитом языке, но слово «фриц» мне знакомо. Я два года воевал на Восточном фронте.

— И как впечатления?

— В Берлине лучше.

Уже через час четверо солдат из команды Отто Скорцени, в том числе Курков, патрулировали район Инвалиденштрассе и примыкающих к проспекту улиц.

Сергей внимательно присматривался к нумерации зданий. Где-то здесь, в этом районе, находился переулок Фюрстенвальде с домом № 17. Тот самый дом, в котором проживал журналист Штольц. Курков усмехнулся: как странно складываются события. С момента встречи с беглецом Бургдорфом еще и суток не прошло, а возможность помочь ему уже представилась.

— Чему улыбаешься, русский? — Ранке покрутил головой в разные стороны. — Тебя радует картина разрушенного Берлина?

— Нет. Просто вспомнил старый анекдот.

— Расскажи.

— Не имеет смысла. Вы его не поймете. Он про советского еврея.

— Евреи национальности не имеют. — Ранке достал фляжку с водой, сделал маленький глоток. — Они везде одинаковые. А потому нет ни советских, ни немецких евреев.

— Вы не любите евреев?

— А за что мне их любить?

Курков посторонился, пропуская женщину с детской коляской.

— Разрешите поставить вопрос иначе. Вы ненавидите евреев?

— А за что мне их ненавидеть? Лично мне они ничего не сделали. Ни хорошего, ни плохого.

— За такие слова могут упечь в концлагерь, — обронил Курков.

— А разве я их тебе говорил? — спокойно отреагировал Ранке. Он посмотрел вслед женщине, потом взглянул на небо и крикнул: — Фрау, советую вам поскорее найти бомбоубежище!

Женщина оглянулась:

— Спасибо, герр офицер.

Курков тоже поднял голову:

— Почему вы решили, что скоро начнется налет?

— Предчувствие. И поверь, Иван, оно никогда еще меня не подводило. — Ранке обратился к другим солдатам: — Не расходиться. Гельмут, где ближайший «бункер»?

Рядовой Гельмут Конрат развернул карту Берлина.

— Здесь. — Тонкий палец указал в неприметную точку на схеме города. — В двух кварталах отсюда, на перекрестке Инвалиденштрассе и Фюрстенвальде.

Курков нагнулся над разложенной на колене немецкого солдата картой. Вот он, тот перекресток. А вон на карте и нужный дом, в виде квадратика с номером. Теперь каким-то образом следует туда попасть. Другого случая может и не представиться.

— Вот и отлично. — Ранке поправил на голове пилотку. — Идем в том направлении.

Курков приостановился.

— В чем дело, Иван? — Немец недоуменно воззрился на солдата.

Сергей кивнул в сторону прохожих:

—А как же они?

— Не понял.

— Но ведь горожан, мирных жителей, накроет бомбой!

— Естественно.

— Их нужно предупредить о налете.

— Но тогда они предупредят других. — Ранке продолжал недоуменно таращиться на русского.

— Конечно!

— И где все они смогут спрятаться? — Унтер-офицер подошел к Сергею вплотную и произнес шепотом, чтобы не услышали окружающие: — Здесь, в этом квартале, всего два бомбоубежища, рассчитанных на пятьсот человек. А теперь посмотри по сторонам. В домах проживает не меньше четырех тысяч жителей. Плюс паника. Иван, ты хоть представляешь себе, какое столпотворение начнется здесь через десять минут, если я сейчас открою рот?

— Тогда его открою я.

Ранке усмехнулся и медленно, с нарочитой неохотой извлек пистолет из поясной кабуры:

— Открывай. Это будут твои последние слова. И, поверь, они не дойдут до ушей Господа Бога.

Две проходившие мимо девушки, доселе оживленно что-то обсуждавшие, увидев двух явно агрессивно настроенных военных, в испуге примолкли.

— Но вы ведь сами, господин унтер-офицер, только что сообщили женщине с ребенком о налете!

— Вот именно, с ребенком. У меня тоже есть десятимесячный сын, и дай бог, чтобы и мою Эмму кто-нибудь предупредил о грозящей опасности.

— Но разве та женщина не начнет сейчас предупреждать других о бомбежке?

— Исключено. Именно потому, что у нее ребенок. В первую очередь она будет думать о нем. И о том, что поблизости всего два бомбоубежища.

Русский заглянул в глаза офицера, но, кроме глубокой тоскливой бездны, ничего в них не разглядел.

— Это преступление, господин унтер-офицер.

— Это война, господин солдат. — Начальник патруля спрятал оружие. — Идемте, пока у нас еще есть время.

Потрясенный до глубины души, Сергей как сомнамбула двинулся следом.

Вот тебе и война. Куркову вспомнилась Москва 1943-го. Он тогда проходил курс подготовки и во время бомбежек вместе со всеми прятался на станциях метрополитена. Действительно, переживать подобное тяжело и страшно. Но никому и в голову не приходило скрывать от окружающих время налета вражеской авиации. Или место, где можно укрыться. Берлин же жил другой, расчетливой жизнью…