Войо Терич - Семь бойцов

Я не очень-то нежен, скорее, пожалуй, даже груб. Мне не хочется слишком явно выставлять напоказ свои чувства, которых я бессознательно стыжусь. Я боюсь, что этот водоворот совсем закружит меня. И я снова окажусь на дне морском. Довольно ли крепка ее рука, чтобы вынести меня?

Я взял у нее роман Джека Лондона и стал читать, жадно листая страницы. Адела пристально наблюдала за мной. И странно: мне бесконечно близкой показалась эта книга. Под ее впечатлением я не решался прикоснуться к прошлому, ко всему пережитому, боясь, как бы все но превратилось в пыль. Может быть, лет через сорок, если доживу, я вот так же вспомню свой путь и своих товарищей, незримо присутствующих здесь и молча наблюдающих за мной. А пока идет сорок третий год, лето, и пролетарская дивизия, одна из тех четырех, что прорвались, может быть, с развернутыми знаменами готовится куда-то выступить. Если это случится, вполне возможно, что мы никогда ее не догоним…

…Последнее время Адела то задумчива, то весела.

— Бледная ты, — сказал я, глядя на нее.

— Ты не любишь, когда я такая?

Длинные ресницы прикрывают глаза.

— Если б мы могли уйти отсюда!

— Уже уходим.

— Далеко.

— Адела!

— Я не хочу воевать. Хватит с меня.

— Не думай о войне.

— Я не на войне.

— Нет.

— О чем мы говорим?

Ее лицо стало печальным.

— Сколько это будет продолжаться?

— Пока не окончится, мы должны воевать.

— Я знаю. Как здесь чудесно!.. Ты любишь меня?

— Да.

— Так же, как раньше?

— Да.

— Это серьезно?

И снова я вижу тревогу на ее лице. Я погружаюсь в свои мысли, а она мое молчание истолковывает как равнодушие…

Я думаю о войне. Вздымаясь над лесом и травою, война, словно джин в детских сказках, опять показывает свое лицо. Грохот канонады в долине, казалось, вырывается из груди этого жуткого чудовища. Будто рев больного льва разносится по окрестностям.

Но, скажу откровенно, без преувеличения, я не променял бы эту жизнь на прежнюю, когда я не принадлежал ни партии, ни армии, ни ей, Аделе. Если я даже погибну, то умру с сознанием, что добровольно избрал свой путь. Я воюю так, как воевали мои предки. И поступаю так, как поступили бы они на моем месте. Война сделала меня равным всем людям мира.

— Было бы лучше, если б наши знали, что мы муж и жена, — сказала однажды Адела.

Теперешнее наше положение ей, конечно, неприятно. Женщины всегда стремятся сделать свою связь открытой. В этом многие усматривают признак их постоянства, по контрасту с мужчинами, которым это безразлично.

Но мы оторваны от всех наших.

— Это верно. Но мне бы хотелось, чтобы они знали.

— Тебе было бы лучше, если б они знали?

— Да.

— Тебя сразу отправят в другое место. Так они и сделают, если ты все скажешь, когда мы их догоним.

— А ты бы иногда приходил?

— У нас нет отпусков. И я не хочу, чтобы нас разделяли. По крайней мере, постараюсь этому помешать. Я надеюсь, что ты попадешь в мою роту…

— Ты — член комитета, и поэтому не говори так. Раз ты знаешь о нас, значит, должен знать и комитет. Неужели ты думаешь, что я соглашусь, чтоб нас разделили?

— А если это сделают?

— Не сделают, — убежденно сказала Адела, — и не горячись так.

Впервые задумался я над тем, что будет, когда мы придем к нашим. Ради нее нужно было бы согласиться, чтоб нас разделили: ее бы назначили куда-нибудь в штаб, в культпросвет или в политотдел, туда, где можно сохранить голову. Достаточно я был в частях и знаю, что значит оставаться в роте. Это такой участок, где война ощущается в сто раз сильнее, чем в штабах. Здесь человеческая жизнь немногого стоит.

— Ты все объяснишь.

Я уже думал об этом. А вдруг наши отношения расценят как блуд?

— Что же делать?

— Давай не будем об этом говорить, — предложил я.

— Ты — чудесный муж. Ты ревнивый?..

— Раньше я ревновал тебя ко всему живому.

— Это я заметила.

— А ты могла бы уйти от меня?

— Я никогда не уйду от тебя, что бы ни случилось. И я всегда буду счастлива, если твои чувства ко мне не переменятся. Можешь быть спокоен.

— А ты знаешь, кому ты очень нравилась?

— Нет.

— Своему командиру, что вел тебя в бой на Сутьеске.

— Не смей так говорить, он командир роты.

— Сейчас у меня только один командир. Это ты.

Завтра пойдет тридцатый день со дня битвы. Мы продолжаем путь. Занятый своими мыслями, я молча шагаю рядом с Аделой.

О чем бы я ни думал сейчас, ее светлый образ закрывал передо мной весь мир. Меня переполняло ощущение счастья, окрылял успех. Я испытывал чувство удовлетворенности, радость победы, необычный прилив сил. Меня целиком поглотила страсть. Я вспоминал прежнюю Аделу и сравнивал ее с теперешней. Мысленно разговаривал с той и с другой, словно с подружками. Теперь я шел свободно, не опасаясь, что она на что-то рассердится. Все, что произошло несколько часов назад, унесло с собою в прошлое и наши конфликты, и какие-то глупые стычки, и муки. Мир для нас стал вращаться заново.