Войо Терич - Семь бойцов

Лейтенант отдал приказ. Вдоль реки пробирались партизаны. И чем больше сжималось кольцо вокруг них, тем яростнее они сопротивлялись. Гофман еще ни разу не видел живых партизан. Да их и невозможно увидеть! Днем они прячутся за деревьями и камнями, осторожные и неуловимые. И даже, казалось, самый тщательный обстрел их не берет. Когда солдаты занимали партизанские позиции, они обнаруживали там лишь несколько изуродованных трупов. Остальные партизаны исчезали. И снова, притаившись за деревьями и камнями, они ловили на мушку немецких солдат.

По ночам партизаны подходили совсем близко, не давая полку сомкнуть глаз. Ночные атаки становились все опаснее. И когда в одной из рот потери составили пятьдесят шесть человек, а в одном из батальонов — сто, пришлось оттянуть полк километра на четыре от линии фронта в тыл. Но через пять дней их снова пришлось вернуть «на линию». И хотя удалось ликвидировать пятьдесят бандитов, сами уже потеряли десять человек.

«Сейчас мы сразу взяли пять тысяч, — записал Гофман. — И больше шести тысяч погибло».

— Это мало, — задумчиво произнес лейтенант.

— Почему мало? — заинтересовался капитан, командир соседней роты.

— Такова уж партизанская война, — сказал командир восьмой роты и посмотрел на лейтенанта. — Они вытащили из котла больше чем тридцать процентов людей.

Значит, эти прорвались. Гофман вспоминал детали педантично разработанной операции. Казалось, все предусмотрели. Над партизанскими позициями немецкие самолеты разбросали листовки, где жирными стрелками были обозначены немецкие части. Одна из этих стрелок тянулась с юга до самой реки и вонзалась в каменную насыпь горы. Другая шла с севера на юг, остальные — с востока и запада, и тоже к реке.

Гофману не совсем было ясно, почему немцы рвутся именно сюда. Ни руды здесь нет, ни плодородных почв. Величественные в своей первозданной дикости края и абсолютно пустынные!

Войска больше не продвигаются. Неподалеку, возле Тьентишта, жестоко и сосредоточенно бьет немецкая артиллерия. И все-таки это неплохая цифра!

«Пять тысяч окружено», — записал Гофман.

— Что нового, господин фельдфебель? — спросил молоденький румяный ефрейтор из его роты.

Милый юноша! Не такой уж смелый, как следовало бы, но если учесть, что попал он сюда прямо из Берлина, со студенческой скамьи, то вполне пристойный. Бруно дружил с Гофманом: ведь они оба собирались стать инженерами.

— Я думаю об окруженных коммунистах, — ответил Гофман.

— Пять тысяч партизан!

— Их больше нет.

— Разве?

— Вчера их всех перебили. Среди них — половина больных и раненых. Понимаешь?

— Это была хорошая охота, фельдфебель.

Гофман нахмурился. Он не любил подобных полицейских выражений. Нужно говорить о героизме. А охота ничего общего не имеет с ним. Это окружение более слабых, но опасных! И тут же довольно ухмыльнулся: в этих лесах нет больше никаких войск, кроме немецких!

Операция по окружению длилась четыре недели. Партизан атаковывали со всех сторон, но это, казалось, только прибавляло им силы: сдаваться они не собирались…

Гофман тогда еще не знал, что совсем недалеко от его роты по ущелью шагают семеро обезумевших от голода и усталости людей, от которых скоро будет зависеть его судьба.

И вот последняя страничка! Рота Гофмана расположилась в долине Волуйка, недалеко от студеной горной речки, приятный шум которой доносился между деревьями. Его солдаты в бою не участвовали. Кругом все затихло. Гофман был почти уверен, что теперь отсюда до самой Сардинии — все спокойно. По крайней мере, ему так хотелось верить.

На поляне, как два утеса, торчали большие палатки, за ними, под прикрытием густой листвы, виднелись палатки поменьше. У входа в офицерскую палатку валялась сумка с радиотелефонной аппаратурой. Внутри было жарко и накурено. У одной из стен Гофман увидел некое сооружение, похожее на стол. Бруно освободил место фельдфебелю.

— Что вы здесь делаете в такой день? — спросил Гофман.

Парень, сидевший возле палаточного оконца и опоясанный вперехлест ремнями, ответил:

— Собираемся сыграть в шахматы.

Гофман посмотрел на свои швейцарские часы. Они почему-то остановились.

— Сколько времени? — осведомился он.

— Что-нибудь около одиннадцати, — ответил один из сидевших.

Гофман взял плащ-палатку и, выйдя наружу, расстелил ее на земле. Следом за ним вышел Бруно.

— Не люблю, когда день начинается в лесу, — тихо сказал Бруно.