Марио Ригони - Избранное

— Итальянцы? — спросила наконец тень.

— Итальянцы, — ответили они.

— Альпийские стрелки?

— Артиллеристы второго полка. А ты?

— Альпийский стрелок шестого.

Дальше они пошли вместе. И все трое добрались до березовой рощи. Хотели было наломать веток и разжечь костер, но ветки на гладких стволах росли слишком высоко от земли, да к тому же с них на головы осыпался снег. Они втроем улеглись рядышком под прямыми и с наветренной стороны голыми стволами берез.

— Оставаться здесь нельзя, — сказал альпийский стрелок. — Надо уходить.

Тишина и холод стали теперь полновластными хозяевами. С ветвей обрушивались вниз и рассыпались комья снега.

— Надо вставать, — сказал один из артиллеристов. — Поднялись и двинулись дальше. Ну–ка, пошли!

А снег все падал и падал, и никто из троих не поднялся.

— Тебя как зовут?

— Анджело. А вас?

— Меня — Марко, его — Тони.

Над ветвями в разводьях облаков заблестели звезды, бесконечно далекие, ледяные.

— Надо вставать. Поднялись и двинулись дальше. Ну–ка, пошли!

На горизонте, за белыми стройными березами, темная полоса леса постепенно сливалась со снегом.

— Пошли, — сказал один. — Надо выбраться из этого леса. Может, на той стороне есть деревня.

Снег был глубоким, и они проваливались в него по колено. Шли молча, то и дело один из них выходил вперед, чтобы проложить тропку. Наконец они выбрались из леса и очутились в безлюдной пустыне. И вдруг увидели огонек. Крохотный и невероятно далекий.

Они добрались до этого огонька быстрее и легче, чем втайне смели надеяться: перед ними была маленькая изба, первая в ряду изб, словно бы схоронившихся в балке. Тут все пока уцелело — ни пожаров, ни выстрелов, ни единого следа на белом снегу. Даже собаки не лаяли. Все было окутано ватной тишиной.

В заледенелом оконце мерцал огонек свечи. Они обошли вокруг дома и наконец отыскали дверь. Постучались в нее, позвали хозяев, а может, им лишь показалось, что позвали. Но вот дверь отворилась, и они вошли.

В избе было словно разлито блаженное, обволакивающее тепло, пахло капустой, вареным картофелем, молоком. Они молча приблизились к печи, чтобы отошли у огня примерзшие к одежде и коже одеяла и вязаные шапки. Немного спустя альпийский стрелок с капральскими нашивками на шинели спросил у старика, открывшего им дверь:

— Ни;(ма партизан? Ни;(ма руски солдат?

Казалось, будто слова оттаивали у него в горле.

— Нет, — ответил старик.

— Ничего нет пожевать? Иест… — сказал капрал и рукой показал, как подносит ко рту еду.

— Мало, поко, поко, — ответил старик и улыбнулся.

— Ног не чувствую, ну, просто совсем не чувствую, — слабым голосом пожаловался альпийский стрелок, опускаясь на лавку.

Они скинули одеяла, сняли шинели, каски и вязаные шапки и ощутили себя беспомощными и словно бы голыми перед стариком и старухой, которые молча глядели на них.

На лавке альпийский стрелок пытался стянуть с ног ботинки и носки, а артиллеристы понемногу оживали, греясь у печи. Но всех троих уже начал мучить голод и боль в обмороженных ногах. В руки и ноги, казалось, вонзались сотни игл, а в животе кто–то точно ворошил палкой. Альпийский стрелок молча глядел на свои голые посиневшие ноги, касавшиеся земляного пола избы, и от боли еле сдерживал слезы.

— Раз ноги болят, значит, они не омертвели, — сказал наконец капрал. — Погоди, сейчас я тебе их разотру мазью.

Он вытащил из бокового кармана коричневую коробочку и положил ноги стрелка на лавку. Подошла старуха, отстранила его и сама принялась растирать альпийскому стрелку ноги. Старик, который до этого неподвижно смотрел на солдат, подошел к печи и открыл заслонку. Вынул большой глиняный горшок и поставил его на стол. Рядом положил три деревянные ложки и сказал:

— Кушай, итальяни. Ешьте.

Артиллеристы подошли к столу, помешали ложкой в горшке и, стоя, начали жадно есть. Проглотив несколько ложек горячего супа, один из них обратился к альпийскому стрелку:

— Давай присоединяйся. Суп горячий, вкусный, аж до кишок достает.

Все трое молча сели за стол. Слышно было лишь постукивание ложек, причмокивание, завывание ветра, гулявшего по крыше, да стук снега в оконные стекла.

Ребятишки, спавшие на печи, зашевелились и что–то забормотали во сне; ласковый тихий женский голос снова их убаюкал.

— Хороший суп? — спросил старик у солдат.

— Очень кароши, — ответил артиллерист по имени Тони. — Спасиба.

Подкрепившись, капрал встал и принялся обследовать избу. В углу перед иконами горела масляная лампадка, на полатях лежала молодая женщина, а рядом на овечьих шкурах безмятежно спали трое малышей. Он обошел вокруг стола, поднял крышку погреба и глянул вниз. Потом открыл дверь кладовой, вернулся и, растопив своим дыханием корочку льда на стекле, выглянул на улицу. Там было темно, только ветер вздымал и гнал куда–то клубы снега.