Шапи Казиев - Ахульго

В богатых ашильтинских садах не было недостатка в дровах, и на вертелах жарились целые бараньи туши, фаршированные душистыми горными травами.

Новоселье праздновалось с шампанским или ромом, смотря по возможностям. У кого уцелели рюмки – разливали в рюмки, но большей частью пользовались металлическими кружками, которые не боялись сотрясений, производимых осточертевшей всем артиллерией.

Горе было тому, кому выпадало идти ночным визитир-рундом – проверять исправность постов, караулов и секретов. Им приходилось лазать по кручам, не щадя ни рук, ни одежды, пугаясь каждого куста, рискуя оступиться и сорваться в речку, летящую где-то рядом водопадом в ущелье. И при всем том не иметь возможности даже раскурить трубку, опасаясь, что огонек подметит горский снайпер. И холодеть, ощущая на себе тяжелые взгляды двух исполинов, двух Ахульго, возвышающихся над мрачной пропастью.

А тем временем в лагере играет музыка, и песельники развлекают войска на все лады, получая от каждого батальона по заслуженной чарке водки.

Кто был поопытнее, прихватывал с собой в наряд фляжку с ромом или коньяком, чтобы вовремя согреться в ночном бдении. Те же, кто предпочитал ревностно исполнять служебные обязанности, часто потом оказывался простуженным и отправлялся в лазарет на излечение.

В эту лунную ночь в наряд отправился Милютин, за которым увязался и Васильчиков, давно уже чувствовавший желание проявить себя не только в штабе, но и в деле. Раз уж судьба привела его к Ахульго, то следовало оставить о себе память хотя бы в журнале военных действий. Он предполагал, что его и так наградят, если жив останется, но за дело и награда могла последовать другая, и рассказать потом будет что.

Они двинулись в путь, спотыкаясь в темноте о колья, к которым были привязаны солдатские палатки, и о самих солдат, которые спросонья ругали их последними словами.

Из темноты являлись то пирамиды из ружей, то горы седел, то горящие костры, вокруг которых грелись солдаты, покуривая свои трубки. Иногда проплывали фигуры, неизвестно куда и зачем идущие. То кричали неведомые птицы, которые казались офицерам горцами, перекликающимися особыми сигналами.

А дальше, уже на окраинах лагеря, вырастали как из-под земли караульные со своим «Стой! Кто идет?».

Помогая друг другу и тихо переговариваясь, Милютин с Васильчиковым обходили цепи.

– А все-таки любопытно, – задал Васильчиков волновавший его вопрос.

– Долго ли продержится Шамиль на своих утесах?

– Смотря по обстоятельствам, – ответил Милютин.

– Позиция у него отменная.

– Измором брать будем? – предположил Васильчиков.

– Как бы Шамиль нас самих измором не взял, – сказал Милютин.

– Он-то дома, как ни крути, а мы зависим от тылов, а тылы далеки.

– Значит, штурмом?

– При нашем положении штурм – дело ненадежное, – рассуждал Милютин.

– В военной науке и не припомню такого случая.

– А если «на ура»?

– Чудеса, говорят, случаются, но полагаться на них я бы не стал.

– Я к тому говорю, – объяснял Васильчиков, – что если мы тут застрянем, к Шамилю весь Дагестан сбежится…

– Вопрос это занимательный, – улыбнулся Милютин.

– Но адресовать его следовало бы его превосходительству генерал-лейтенанту Граббе. На то он и командующий.

– А все-таки? – не унимался Васильчиков.

– А ты бы сдался? – вдруг спросил Милютин.

– Никогда! – вспыхнул Васильчиков.

– Так ведь и горцы не раз доказали, что не трусы. Отчего же мы должны думать, что они сдадутся?

– Так ведь петля на шее.

– Это еще не повод, – сказал Милютин.

– А если бы у тебя – петля, а французы, к примеру, смирения требуют?

– То – французы, – неуверенно произнес Васильчиков.

– А то – горцы.

– То-то и оно, что горцы, – кивнул Милютин.

– Я гляжу, у них вместо крови вольность по жилам течет. Собаку, к примеру, приручить можно, а волка?

– Волков – стреляют, – согласился Васильчиков.

– Вот и мы стреляем. Только горцы – тоже люди.

– Вот и Марлинский о том же писал, – вздохнул Васильчиков.

– Можно было и по-хорошему договориться.

– Впрочем, не нашего ума дело, – сказал Милютин.

– Начальству виднее.

– Как думаешь, месяц Ахульго продержится? – гнул свое Васильчиков.

– Не знаю, – раздраженно ответил Милютин.

– У Шамиля спроси.

– У самого? – прошептал Васильчиков.

– Или у господа Бога, – сказал Милютин.

– Это, братец, Кавказ. Мы-то тешимся, что уже достаточно его знаем, Марлинского читали и в боях бывали, а мне сдается, что по-настоящему мы этот Кавказ еще и не нюхали.